Машина не выбирает

Чем бы я ни занимался за деньги, работа всегда сводилась к одному. Было одиннадцать шагов — оставь два. Нужен живой человек у телефона в три ночи — сделай, чтобы не был нужен. У меня на руках серверы, на которых крутится чужой бизнес, я пишу код, а последние несколько лет пишу его вместе с моделью, которая договаривает за меня строчки. Ничего особенного в этом нет. Так работает почти вся отрасль, а отрасль — машина по снятию трения.

Поэтому, когда я говорю, что провёл какое-то время с людьми, уверенными, что именно так и губят цивилизацию, делайте поправку. Я в этом споре не наблюдатель. Я с той стороны, которая поставляет товар.

Спор такой: техника всё время придумывает новые способы согрешить, значит, она не нейтральна, значит, прогресс сам по себе — зло. В мягком виде я слышал это от верующих знакомых, в жёстком — читал. Вывод, по-моему, неверный, и арифметика там не сходится даже приблизительно. Но внутри этого рассуждения есть наблюдение, на которое мои единомышленники так и не ответили. И не ответили не по недосмотру. Отвечать нечем.

С кем стоит спорить

Сначала уберу лёгкую мишень, потому что победа над ней ничего не стоит.

«Христианство считает технику злом» — христианство так не считает. Традиция с самого начала настроена ровно наоборот. Августин помещает первый грех в волю и больше никуда: в «О граде Божием» XIV.13 прародители «впали в явное преслушание потому, что уже были тайно повреждены; ибо не последовало бы злого дела, если бы ему не предшествовала злая воля». Порча раньше поступка, поступок раньше любого предмета. Он спорит с теми, кому хотелось указать на зло пальцем.

Тот же Августин восемь книг спустя пишет страницу, где откровенно поражается тому, что человек умеет: ткачество, строительство, земледелие, мореходство, а дальше гончарное дело, живопись, скульптура, медицина, письмо, музыка. Восторга там, впрочем, ровно столько же, сколько трезвости: рядом он перечисляет яды и оружие, а весь список закрывает фразой, которую надо приводить вместе с ним, — всё это «утешение осуждённых, а не награда блаженных». Смысл в том, что даже утешительный приз выглядит вот так. Но человека, которому мешает ткацкий станок, здесь нет.

Фома Аквинский наводит порядок. Искусство, то есть ремесло, — это «правильное суждение о том, что должно быть сделано», и достоинство его в самой вещи, а не в душе мастера: ремесленника «хвалят не за то, с какой волей он делает работу, а за качество работы». Нравственный вопрос переезжает в волю, куда его и поместил Августин.

Нынешняя церковь высказывается ещё определённее. «Laudato si'» помнят как документ против техники, а в самом тексте сказано, что радоваться техническому развитию правильно, что «техника избавила от бесчисленных зол, которые вредили человеку и ограничивали его», и прямо задан вопрос: кто станет отрицать красоту самолёта. Мишень названа: не техника, а «технократическая парадигма» — один и тот же плоский способ мерить всё подряд, который лезет туда, где ему не место. В 2024 году папа Франциск говорил на саммите G7, что искусственный интеллект «рождается именно из данной Богом творческой способности». Его преемник взял имя Лев прежде всего потому, что Лев XIII писал о рабочем вопросе первой промышленной революции, а ИИ похож на вторую. Ватиканская записка об искусственном интеллекте 2025 года из 117 пунктов относит науку и технику к «соработничеству мужчины и женщины с Богом в совершенствовании видимого творения», а жёстко высказывается только об автономном оружии.

Это не похоже на религию, которая велит отложить инструмент.

Серьёзный довод лежит в другом месте, и он вообще не про грех. У нас его лучше всех сформулировал Бердяев. Статья «Человек и машина» вышла в парижском «Пути» в 1933 году, номер 38, и это не проклятия машине, а разбор подмены. «Человек делается орудием производства продуктов. Вещь ставится выше человека», — пишет он, и дальше формулирует то, ради чего статью стоит открыть и сегодня: «Машина хочет, чтобы человек принял её образ и подобие. Но человек есть образ и подобие Бога и не может стать образом и подобием машины, не перестав существовать».

Важно, чем Бердяев заканчивает, потому что заканчивает он не запретом. «Не машина, а человек виновен в страшной власти машинизма, не машина обездушила человека, а сам человек обездушился». Ответственность он возвращает человеку, а средство называет внутренним: «Духовное ограничение власти техники и машины над человеческой жизнью есть дело духа, дело самого человека, зависит от напряжения его духовности». Это, между прочим, ровно та же логика, что у Августина: дело не в предмете.

Западный современник Бердяева, француз Жак Эллюль, юрист и протестант-мирянин, определял предмет спора как метод, а не железо: техника — это «совокупность рационально выработанных методов, обладающих абсолютной эффективностью (на данной ступени развития) во всех областях человеческой деятельности». Его претензия в том, что техника разрастается сама и её уже никто не выбирает. Нил Постман потом свёл пригодную часть к одной фразе: «Техника даёт и техника отнимает», причём даёт одним, а отнимает у других. Вот это уже можно проверить.

Что бывает, когда действие дешевеет

Проверяем.

В 2018 году Верховный суд США отменил федеральный запрет, мешавший штатам разрешать ставки на спорт. Тридцать восемь штатов их разрешили, к 2023 году через новые площадки прошло почти 300 миллиардов долларов, и большей частью — онлайн. Это почти естественный эксперимент, потому что желание играть в 2018 году никуда не сдвинулось. Сдвинулось количество шагов между желанием и ставкой.

Результат устойчивый, хотя сами авторы называют ухудшение умеренным. Холленбек, Ларсен и Просерпио разобрали кредитные истории примерно семи миллионов человек и обнаружили, что легализация снижает средний кредитный рейтинг примерно на 0,8 пункта, а там, где появляется мобильный доступ, падение доходит до 2,75 пункта, и вместе с ним растут банкротства, долги, переданные коллекторам, и просрочки по автокредитам. Смотрите, что здесь сработало на самом деле. Телефон, а не легализация.

Другая группа, в NBER, посмотрела на движение денег по счетам домохозяйств и увидела, что ставки не вытесняют другие траты и другие азартные игры. Они съедают сбережения: рискованная ставка занимает место вложения с положительным ожиданием, и сильнее всего достаётся тем, у кого и так туго с деньгами, — там растёт долг по картам и учащаются овердрафты. Число поставленных диагнозов «игровая зависимость» в штатах, разрешивших ставки, выросло с 3,0 до 4,8 на 100 тысяч обратившихся к врачу взрослых, а там, где ставки остались под запретом, снизилось. К последней цифре нужна оговорка: это диагнозы, а не распространённость, и легализация сама по себе заставляет чаще спрашивать пациента про игру.

Здесь верующий собеседник ждёт от меня следующей фразы: техника умножает грех. Я её не напишу, потому что те же самые данные её не подтверждают.

Возьмите тот же механизм и наведите в другую сторону. Мадриан и Ши описали, что случилось, когда один крупный работодатель сделал пенсионный план автоматическим: раньше в него надо было записаться, теперь — выписаться. Доля участников среди новых сотрудников резко выросла, и заметная доля записанных автоматически осталась и на ставке взноса по умолчанию, и в фонде по умолчанию — в сочетании, которое до этого почти никто не выбирал сам. Это один из самых надёжно воспроизведённых результатов поведенческой экономики. Позже проверили очевидное возражение — не влезают ли люди в долги, чтобы копить, — на гражданских служащих армии США: через четыре года после найма автоматическая запись не изменила ни кредитные рейтинги, ни долги. Джонсон и Голдстайн в рандомизированном онлайн-эксперименте о донорстве органов — где согласие было гипотетическим — получили 42 процента согласившихся при схеме «запишись» и 82 процента при схеме «откажись».

Никто из записанных автоматически не решил быть предусмотрительным. Такой вкладчик просто не заполнил бумагу — точнее, не заполнил бумагу об отказе. Шаг между человеком и разумным решением убрали той же самой инженерной работой, какой убирают шаг между человеком и глупостью. У Талера есть и название для обратной операции — sludge, трение, которое подсыпали нарочно, чтобы вам помешать.

Машина не знает, куда её повернули. Сделайте действие дешевле, и его станут совершать чаще. Вот и весь закон, и он слеп к добру и злу.

Что от упрёка остаётся

А остаётся вот что, и это, по-моему, правда.

Если снятие трения работает в любую сторону, то нравственное направление технической цивилизации задаёт не техника. Его задаёт то, куда мы её наводим, а наводим мы неровно. У соблазна есть покупатель. Кто-то зарабатывает на каждой ставке, и этот кто-то оплатит работу инженеров, которые срежут ещё сотню миллисекунд с пути от скучающего человека на диване до проигранных денег. У предусмотрительности отдела продаж нет. Автоматическую запись никто не продаёт. Там, где она есть, она появилась потому, что так решили работодатель или законодатель, и ничья выручка не зависит от того, останетесь вы в ней или нет.

Перекос не в физике. Он в том, кто платит, — то есть в нас.

И есть второй остаток, от которого труднее отмахнуться. Уберите выбор — и вы получите плод добродетели без самой добродетели. Плод у вас есть. Добродетели нет. Автоматически записанный вкладчик не стал бережливым. Он стал записанным. Никакого нового умения у него не появилось, и если завтра настройку выключат, он вернётся к прежнему, потому что внутри ничего не изменилось. Цивилизация может долго ехать на хороших настройках и несформированных людях. Победа это или выхолащивание — тут спорят не о фактах. Это спор о том, зачем нужен человек, и выиграть его ссылкой на исследование не получится ни у одной стороны.

Мой ответ такой: я возьму результат и особо мучиться не буду. Но хочу ясно понимать, что именно и на что я меняю.

Половина детей

Потому что вторая половина этого спора заканчивается не вничью, и туман тут никому не помогает.

Начну с самого тяжёлого. Почти всю историю человечества примерно каждый второй ребёнок не доживал до конца полового созревания. Не в неурожайный год. Вообще. К 2020 году смертность детей до пяти лет в мире составила 4,3 процента. Средняя продолжительность жизни в мире была 32 года в 1900-м и 73 в 2023-м, и прежде чем кто-нибудь напомнит про среднее арифметическое, отвечу сразу: это заблуждение, будто выигрыш дало одно лишь снижение детской смертности. Выживать стали лучше во всех возрастах. Пятнадцатилетний француз в 1816 году мог рассчитывать дожить до 58 лет, в 2021-м — до 83.

Оспа, по широко цитируемой оценке Дональда Хендерсона, унесла в XX веке около 300 миллионов жизней — цифра расчётная, её никто не считал по головам. Последний случай естественного заражения зафиксирован в Сомали в октябре 1977 года, в мае 1980-го Всемирная ассамблея здравоохранения объявила болезнь искоренённой. В этой истории есть подробность, которая не отпускает. Последней от оспы умерла не та, до кого не дотянулась медицина, а та, кого убила наша собственная неаккуратность: в 1978 году вирус вышел из лаборатории Бирмингемского университета и убил Джанет Паркер, медицинского фотографа. Заведующий отделением Генри Бедсон покончил с собой за пять дней до её смерти. И у победы есть свой счёт погибших, и вычёркивать их я не стану.

Прививки в рамках расширенной программы иммунизации предотвратили, по оценке, 154 миллиона смертей с 1974 года, из них 146 миллионов детских. В 1800 году в Швеции и Финляндии — двух странах, где записи достаточно хороши, чтобы вообще что-то измерять, — на 100 тысяч родов приходилось около 900 умерших матерей. Мировой показатель 2023 года — 197.

С частью этих чисел надо обращаться аккуратно, и лучше я скажу об этом сам, чем мне на это укажут. Всё, что относится к периоду до 1900 года, — реконструкция, а не измерение. Ряд по крайней бедности всерьёз оспаривается: Джейсон Хикель считает, что черта проведена слишком низко, а данные до 1981 года и после измеряют разное и не должны склеиваться в одну линию. Направления, на мой взгляд, его возражение не отменяет, но возражение не пустое. Самые страшные случаи голода в XX веке были делом политики, а не агрономии, и это портит любой рассказ, где голод побеждает техника; Our World in Data так и пишет, объясняя голод политическими причинами, включая войну и недемократическое правление.

Внесите все поправки. Картина не сдвинется. Кто говорит, что техническое развитие в сумме зло, обязан объяснить, чем была хороша смерть половины детей, — и объяснения у него нет.

Этот спор уже был

У моей стороны есть на этот случай любимая история, и, добравшись до первоисточника, я лишился той версии, которую пересказывал годами.

В ноябре 1847 года Джеймс Янг Симпсон применил в Эдинбурге хлороформ при родах и вскоре выпустил брошюру с прямым названием «Ответ на религиозные возражения против применения обезболивающих средств в акушерстве и хирургии». Возражение опиралось на третью главу Бытия: в муках будешь рожать детей. Симпсон отвечал на двух уровнях. Филологически — что еврейские слова, переведённые как «мука», означают труд и усилие, а не телесную боль. И по существу — указывая на вторую главу, где Бог наводит на Адама крепкий сон, прежде чем взять ребро; это, писал Симпсон, первая хирургическая операция, произведённая над человеком, и Кальвин в комментарии отмечает, что сон был глубоким, дабы Адам не почувствовал боли.

Всё это верно. А вот в чём я ошибался.

Откройте брошюру — и обнаружите, что Симпсон не называет ни одного священника среди противников обезболивания. Возражают пациентки, «немало врачей» и некая конкурирующая медицинская школа, где его поведение «публично осудили с кафедры». Духовенство на этих страницах в основном на его стороне. Симпсон передаёт это с чужих слов. Когда его коллега Джеймс Миллер рассказал Томасу Чалмерсу, самому влиятельному церковному деятелю Шотландии, что против обезболивания возражают, ссылаясь на проклятие Евы, тот сперва ответил, что никакого богословского вопроса тут не видит, а потом прибавил: если какие-то «мелкие богословы» и правда так рассуждают, не стоит обращать на них внимание. История развернулась в другую сторону: Чалмерса пришлось убеждать, что религиозный довод вообще кем-то высказан.

А единственное датированное возражение 1847 года со ссылкой на Бытие, которое Симпсон приводит дословно, напечатано в сноске. Оно вышло в «Эдинбургском медицинском и хирургическом журнале» в июле, в анонимной статье о вреде эфира: «В родильном покое нет ничего вернее: боль — безопасность матери, её отсутствие — её гибель. И всё же находятся смельчаки, дающие пары эфира даже в эту решающую минуту, забывая, что заповедано: „в муках будешь рождать детей“».

Это медицинский журнал. Писание цитировали внутри профессии.

Историки поняли это задолго до меня. А. Д. Фарр, разобрав эпизод в журнале Anaesthesia в 1980 году, заключил, что возражали в основном из уверенности, будто боль физиологически нужна, а «религиозное сопротивление есть не более чем миф историографии». Через три года он изложил это для историков в Annals of Science. Сегодня утверждение достаточно общепринято, чтобы попасть отдельной главой в сборник мифов о науке и религии под редакцией Рональда Намберса. Единомыслия, впрочем, нет: А. Г. Маккензи по журналам эдинбургского роддома нашёл заметный рост обезболивания за одиннадцать месяцев после брошюры по сравнению с одиннадцатью до неё и читает это как доказательство, что сопротивление было и Симпсон его сломил. Но и Маккензи пишет, что тему «постепенно приукрашивали в исторических статьях».

Известно, кто приукрасил сильнее всех. Эндрю Диксон Уайт в «Истории борьбы науки с богословием» 1896 года написал, что «с одной кафедры за другой применение хлороформа Симпсоном осуждали как нечестие, противное Писанию». Ни проповедника, ни церкви, ни проповеди, ни даты он не называет. Заодно он превратил письменный довод Симпсона в устный, вложив ему в уста реплику, которой нет ни в одном известном источнике. Мысль принадлежит Симпсону. Сцена — Уайту.

Я пересказывал эту историю в застольных разговорах, ни разу не проверив. Хорошая была история, лестная для меня, и самые яркие её подробности сочинил в 1896 году человек, которому позарез надо было кое-что доказать.

Один станок, две книги

Когда говорят о двойном применении, обычно вспоминают печатный станок, и он того стоит, потому что именно здесь спор становится трудным.

За полвека после Гутенберга европейские типографии выпустили больше 28 тысяч изданий, дошедших до нас хотя бы в одном экземпляре. Лютер разобрался в машине лучше своих противников: с 1521 по 1525 год он со сторонниками, по подсчёту Эндрю Петтегри, обошёл их по числу изданий девять к одному, а его проповедь об индульгенциях 1518 года за один год выдержала два виттенбергских издания, четыре лейпцигские перепечатки и по две в Нюрнберге, Аугсбурге и Базеле.

Тот же станок напечатал «Молот ведьм» Генриха Крамера, впервые вышедший в Шпайере в 1487 году. Исследование 2024 года в Theory and Society охватило процессы и пособия в 553 городах Центральной Европы с 1400 по 1679 год и показало, что за выходом каждого нового издания следовал рост числа процессов, расходившийся по связям между соседними городами. Охота длилась почти три века и дала в этом регионе около 90 тысяч обвинённых и почти 45 тысяч казнённых.

Пока это обычный урок: инструмент нейтрален, применений два, выводы делайте сами.

Но досмотрите до конца, потому что спор решает вторая половина. Довод против охоты тоже вышел из типографии — правда, эта половина держится на истории идей, а не на измерении вроде того, что сделано по 553 городам. В 1631 году немецкий иезуит Фридрих фон Шпее анонимно издал «Cautio Criminalis», и его довод против процессов не касался того, на что способен дьявол. Довод был процессуальный: при таком судопроизводстве оправдаться не может никто. Иоганн Вейер напечатал своё возражение в Базеле в 1563 году. Кристиан Томазий осудил процессы в трактате «Theses de crimine magiae» в 1701-м и умер в 1728-м — в год, когда в Пруссии казнили последнюю обвинённую в колдовстве.

Противоядие едет по тем же рельсам, что и зараза, и приезжает позже. В этот промежуток уместились все убитые. Но мира, где Шпее есть, а Крамера нет, не существует, потому что это одно и то же изобретение.

Из той же типографии вышло ещё кое-что, и метит оно в меня, а не в верующих. Спросите образованных людей, сколько сожгли ведьм, и многие ответят: девять миллионов. Число сочинил в середине 1780-х Готфрид Кристиан Фойгт, городской юрист из Кведлинбурга: он насчитал в своём городе тридцать процессов, вывел частоту и распространил её на 71 миллион европейцев за 650 лет. Напечатал он это в Berlinische Monatsschrift — журнале для тех, кто считал себя Просвещением. Число казней завышено примерно в двести раз.

Число, которым антиклерикальная Европа два века обличает религию, изготовило Просвещение, в просвещенческом журнале, и с арифметикой, которую разнёс бы первокурсник.

Зверь родом из Алабамы

У нас этот сюжет знают в другом виде, и он поучительнее, чем кажется.

Больше сорока лет в русском православном обиходе живёт рассказ про «компьютер „Зверь“» — исполинскую машину, в которую сводят данные на всех людей. Ощущается он как что-то своё, домашнее, выросшее из «Откровения» и русской подозрительности к казённому учёту. Ощущение обманывает. Александр Панченко проследил происхождение сюжета: он пришёл из книги американской евангельской проповедницы Мэри Стюарт Рэлф «When Your Money Fails: The 666 System Is Here», вышедшей в Монтгомери, штат Алабама, в 1981 году. По-русски её фрагменты напечатал эмигрант П. Р. Ваулин, профессор русистики Университета Южной Алабамы, в журнале «Нива», издававшемся в Мобиле, в том же 1981-м.

Дальше был отказ от ИНН, потом от биометрических паспортов, потом от QR-кодов. Отношение к последним в конце 2021 года измерил «Левада-Центр» (организация внесена властями России в реестр «иностранных агентов»): 76 процентов опрошенных отнеслись отрицательно к электронным пропускам в транспорте, 67 — к кодам для посещения общественных мест.

Тут надо оговорить масштаб, иначе выйдет подлог. Настоящих православных фундаменталистов немного, и сколько именно — неизвестно: Анастасия Митрофанова в рецензируемой работе прямо пишет, что оценка их численности потребовала бы большого количественного исследования, которого никто не проводил. Среда эта рыхлая, часть её не поминает патриарха, а внутри церкви таких называют царебожниками, отделяя от себя. Раздражение по поводу кодов — совсем другая, куда более широкая история, и склеивать одно с другим нельзя.

Тем интереснее, что сделала сама церковь. «Основы социальной концепции», принятые в 2000 году, предостерегают от попыток «использовать достижения науки и техники для установления контроля над внутренним миром личности» и отказываются считать науку нравственно безразличной зоной, но винят не технику, а её развитие «под влиянием секулярных идеологий», и зовут к сотрудничеству со светской наукой.

А в феврале 2013 года Архиерейский Собор принял документ о технологиях учёта персональных данных, и там сделано то, чего я у своих не встречал ни разу. Богословие отказников там отвергнуто прямо: «Никакой внешний знак не нарушает духовного здоровья человека, если не становится следствием сознательной измены Христу и поругания веры». Номер — это номер, печать зверя тут ни при чём. И тем же документом церковь требует, чтобы у отказавшихся оставалась альтернатива — традиционные способы удостоверить личность, — и называет недопустимым ограничение их прав.

То есть: ваша эсхатология неверна, а ваше право отказаться — настоящее.

Это две разные мысли, и держать их в голове одновременно трудно. Церковь удержала. Заодно она не упустила и практическую сторону: прививки церковь официально не запрещала, выбор прививаться или нет объявили не имеющим «религиозного измерения», а патриарх Кирилл привился в марте 2021 года. Иерархия оказалась куда трезвее собственной паствы.

Кто вообще решает

Осталось сказать про общину, у которой на этот счёт есть не мнение, а процедура. И описать её придётся точно, а значит, отказаться от красивой фразы, которую я заготовил.

Я думал и говорил вслух, что амиши ставят опыты: одна семья берёт новинку, община смотрит, что стало с этой семьёй, и потом голосует. Подтвердить это я не могу. Ни в одной работе, до которой я добрался, такой испытательный срок не описан. Эрик Уэснер, который ведёт сайт Amish America, описывает кое-что менее стройное и, если подумать, более любопытное. Новое просачивается с краю, его берут те, кто посвободнее, и рано или поздно общине приходится решать; вопрос обычно поднимает епископ и ставит на голосование общины. Свод правил, Ordnung, по большей части не записан и держится на обычае, а подтверждают его дважды в год, перед весенним и осенним причастием. За нарушение обета, данного при крещении, следует церковное наказание вплоть до отлучения.

Сначала просачивается, потом утверждают, потом карают за нарушение.

Мерило при этом не «машина от лукавого». Центр анабаптистских исследований (Young Center) в Элизабеттауне формулирует так: «Амиши не считают технику злом самим по себе, но полагают, что неукрощённая техника подорвёт достойные традиции и ускорит растворение в окружающем обществе». Против автомобиля возражают не как против механизма, а как против расстояния: на машине люди разъедутся, и община расползётся. Поэтому правила и выглядят произвольными, пока не увидишь, что они охраняют. Телевизор, радио и персональный компьютер отвергнуты наотрез; батарейки — пожалуйста, от них работают фонари на повозках, калькуляторы, вентиляторы, кассовые аппараты, копиры и пишущие машинки, а заряжают их солнечные панели. Электричество из общей сети в большинстве общин запрещено — это правило про зависимость, а не про электроны. Телефон не столько запрещён, сколько выселен: во многих приходах он стоит в будке у дороги, общий, то есть существует, но не живёт у вас дома.

Что бы это ни было, это цивилизация, у которой есть процедура.

Я её не рекомендую и умиляться не собираюсь. Решение Верховного суда США по делу Йодера 1972 года разрешило не принуждать детей амишей к школе после восьмого класса, и цену за это платят те, кто не голосовал. Эффект основателя оставил общине тяжёлый груз наследственных болезней — настолько заметный, что NIH держит отдельную главу со списком мутаций.

Дело не в восхищении. У них есть способ сказать «нет», пользоваться им дорого, и они всё равно им пользуются.

У нас нет ничего. Нет комнаты, куда я мог бы зайти, нет голосования, нет собрания дважды в год, где кто-нибудь спросил бы, стало ли людям лучше от того, что мы выкатили в прошлый раз. Я запускал системы, которые сделали медленное быстрым для десятков тысяч человек, и ни разу никто не потребовал от меня объяснить, ради чего эта скорость. Такого вопроса в профессии просто нет. У нас есть педаль газа, отдел маркетинга и никакого тормоза, и мы притерпелись настолько, что пустое место уже не ощущается пустым. Оно читается как свобода.

Вот что выиграла моя сторона, и, по-моему, выиграла слишком чисто. Два века споров с теми, кто хотел запретить станок, наркоз, роман, комикс и видеоигру, оставили нам рефлекс: любое возражение — суеверие, любой возражающий — мелкий богослов, а ответ на плохую технику — всегда техника получше. Чаще всего рефлекс срабатывает верно. Настолько часто, что мы перестали держать механизм для случаев, когда он неверен, — и теперь не смогли бы ничего обсудить, даже если бы захотели, потому что обсуждать негде.

Так что нет, прогресс не зло, и тем, кто говорит обратное, придётся пройти мимо очень большого детского кладбища. Механизм, который они обвиняют, вообще не нравственный. Он снимает трение со всего, к чему прикоснётся, и с одинаковым безразличием снимет его и с вашей пенсии, и с вашей ставки.

Но они заметили, что веком правит машина, не умеющая говорить «нет». В этом они правы. И строю её в том числе я. Когда с меня наконец спросят за сделанное, честный ответ будет такой: никто не спрашивал, а сам я не вызывался.