Пятьдесят шесть процентов

В феврале 1988 года агентство печати «Новости» провело в таллиннской гостинице «Виру» круглый стол. Семьдесят восемь человек, из них тридцать три иностранных журналиста из десятка стран, приехали спрашивать, что происходит в Балтии. Историк Тоомас Карьяхярм, который там был, записал, каким получился тон ответов: мрачным. Большая часть разговора крутилась вокруг миграции и критического падения доли коренного населения. Конкретную цифру назвал экономист Арво Куддо. По имеющимся прогнозам, сказал он, к 2000 году эстонцы будут составлять 56–57% населения Эстонии.

Сразу скажу, чей это взгляд. Я русскоязычный житель Эстонии. С тем самым притоком, о котором говорил Куддо, сюда попала и моя семья. В том зале, в той арифметике я был не слушателем. Я был переменной.

Поэтому мне особенно интересно, что было дальше, а дальше прогноз ошибся примерно на одиннадцать процентных пунктов. По переписи 2000 года эстонцев оказалось 68,3% от населения с известной национальностью, или 67,9% от всего населения, смотря какой знаменатель брать. Кривая пошла в другую сторону и держится там двадцать пять лет.

Этот текст — о том, почему тот прогноз не сбылся, и о гораздо более крупной версии того же прогноза, которую сейчас составляют про мусульман в Европе. Оба держатся на одной арифметике и ломаются в одном узле.

Что на самом деле сделала эта цифра

Доля эстонцев действительно рухнула. По советским переписям: 74,6% в 1959-м, 68,2% в 1970-м, 64,7% в 1979-м и 61,5% в 1989-м. Последняя цифра — самая низкая за всю историю наблюдений. Спад в 1988 году никто не выдумывал.

Спад продлевали в будущее. А продлевать его в будущее — совсем другое дело, и подвело именно это.

Вот что развернуло кривую, причём по данным эстонской статистики, а не по чьей-то публицистике. После 1991 года из страны уехало примерно 80 тысяч человек, в основном на восток: семьи советских военных, рабочие крупных заводов. С 1989 по 2000 год число эстонцев в Эстонии уменьшилось примерно на тридцать тысяч. За следующее десятилетие — ещё на тридцать. И за те же двадцать лет доля эстонцев выросла с 61,5% до 68,3%, а потом до 69,8%. Это переписной ряд эстонской статистики: все три значения посчитаны от населения с известной национальностью.

В этом весь механизм. Дело не в том, что эстонцы стали больше рожать. Их стало относительно больше оттого, что их стало абсолютно меньше: знаменатель убывал быстрее числителя. Эне-Маргит Тийт, главный демограф эстонской статистики, пишет об этом прямо в статье 2023 года: доля следует за направлением и объёмом внешней миграции, и в последние десятилетия она колеблется между 68 и 70 процентами.

Было и второе, чего прогноз 1988 года учесть не мог, и как раз это важно для всего остального. Разница в рождаемости сошла на нет.

В довоенной республике у страха было основание. Катус, Пуур и Саккеус, разбирая данные 1920-х и 30-х, обнаружили, что у русского меньшинства Эстонии рождаемость была самой высокой из всех групп, устойчиво выше средней, и что это единственное меньшинство с постоянным естественным приростом. Так было. Потом перестало. Сегодня всё наоборот: у эстонок, уже вышедших из детородного возраста, в среднем около двух детей, а у женщин других национальностей, прежде всего русских, — 1,5–1,7. Исследование 2025 года, построенное на связанных данных переписей, даёт для женщин 1971–1977 годов рождения разрыв в 0,19 ребёнка не в пользу нетитульных групп после поправки на год рождения, образование, род занятий и семейное положение, при среднем по стране 1,9. Те, кто должен был обогнать эстонцев по рождаемости, рожают теперь меньше, чем эстонки.

Не хочу выдавать это за большее, чем оно есть. С последней переписи доля эстонцев снизилась: 69,4% в 2021-м и 68,5% на 1 января 2026 года, потому что Эстония приняла много украинцев. Так что никакого триумфального восстановления тут нет. Было падение, потом отскок примерно на восемь пунктов за счёт отъезда людей, а дальше — почти ровная линия длиной в поколение, и всё это время страна постепенно переставала об этом говорить.

А теперь возражение, которое у вас, скорее всего, уже возникло. У меня оно возникло тоже, и из-за него этот текст едва не остался ненаписанным.

Эстонию выручил бог из машины. За населением, которое делало прогноз Куддо страшным, стояла империя, и когда империя распалась, восьмидесяти тысячам человек было куда ехать, зачем ехать, а семьям военных ещё и приказали. У мусульманского населения Европы нет ни метрополии, которая бы их отозвала, ни гарнизона, который бы вывели. Хуже для меня другое: инверсия рождаемости, которую я только что описал, — не тот аргумент. Она измерена на женщинах 1970-х годов рождения, чьё итоговое число детей видно только сейчас, и потому никак не могла обрушить цифру, срок которой приходился на 2000 год. Цифру Куддо обрушил отъезд. Именно этого механизма у Европы и нет.

Поэтому сузим утверждение до того, которое я могу защитить. И этого достаточно.

Эстония не доказывает, что европейские прогнозы развернутся. Эстония показывает, где такие прогнозы ломаются, а ломаются они в одном узле — в миграционном слагаемом. Состав населения задаётся прежде всего миграционными потоками, миграционные потоки — самая непредсказуемая величина в демографии, и Pew сам пишет об этом в своём описании методологии. С арифметикой у Куддо всё было в порядке. Ошибкой была уверенность, а держалась она целиком на допущении, что люди будут приезжать и дальше. Вот это переносится точно. Счастливый финал — нет, и делать вид, что переносится и он, я не стану.

Все завышают

Мусульманами называют себя около 0,5% жителей Эстонии старше пятнадцати лет, если считать по тем, кто ответил на добровольный вопрос о вероисповедании в переписи 2021 года; в 2011-м было 0,1%. Вопрос задавали в выборочной части переписи, а данные не брали из регистра, так что это оценка с доверительным интервалом, а не пересчёт по головам. Та же перепись показала, что 58% людей этого возраста не относят себя ни к какой религии. Главное, что случилось с религией в Эстонии за тридцать лет, — из неё ушли.

В 2015 году по европейской программе распределения беженцев Эстонии выделили 329 мест. К концу 2016-го страна приняла 77 человек и отклонила 171 из 321 запроса, присланного Грецией: 53% отказов, один из самых высоких показателей в ЕС. Когда программа закрылась, Эстония приняла 206 человек: 141 из Греции, 59 из Турции и шестерых из Италии. И объявила обязательства выполненными. К марту 2018 года 88 из этих 206 уже уехали из страны. И всё это было тогда национальным политическим кризисом.

Двумя годами раньше, в мае 2013-го, Мартин Хельме успел дать этому спору окончательную эстонскую формулу в эфире таллиннского телеканала. Иммиграционная политика должна следовать одному простому правилу, сказал он: kui on must, näita ust — «если чёрный — укажи на дверь». И добавил, что хочет видеть Эстонию белой страной, а самая проблемная группа — мусульмане. На вопрос Postimees о формулировках он ответил, что категорически отказывается позволять политкорректности предписывать ему, как выражаться. Тогда он был членом правления EKRE. Сейчас он председатель партии.

Потом Россия напала на Украину, и Эстония приняла беженцев на душу населения больше почти любой другой страны. К концу августа 2025 года у неё было 25,4 получателя временной защиты на тысячу жителей при среднем по ЕС 9,7, а в июле 2026-го временную защиту в стране имели около 30 500 человек ; на пике было под сорок тысяч. Это примерно один житель из сорока пяти. Опрос УВКБ ООН в 2025 году показал 79% занятости среди беженцев трудоспособного возраста, 99% детей школьного возраста в эстонских школах и снижение доли тех, кто сталкивался с враждебным отношением, с 39% до 30%.

Не буду делать вид, что сравнение чистое. Эстонцы не относили этих людей к одной и той же категории, и понятно почему: в 2015-м приезжали сирийцы и иракцы, в 2022-м — европейцы-христиане, бежавшие от той самой страны, которой здесь боятся. Очевидное прочтение здесь такое: с христианами Эстонии было легко, а с мусульманами тяжело, и это довод скорее противоположной стороны, чем моей; делать вид, что этой фразы тут нет, я не буду. Итоговые цифры устанавливают вещь поуже и полезнее: способность принимать людей — не врождённое свойство страны. Эстонии десять лет объясняли, что принимать она не может, а потом она за три года приняла два с половиной процента своего населения, и школы с рынком труда выдержали. Это факт про институты, деньги и политическую волю. Про то, какие приезжие «лёгкие», он не говорит ничего, зато говорит всё про то, что «мы не можем» было решением, которое выдавали за предел возможного.

Обратная зависимость между величиной цифры и величиной страха — не эстонская причуда. Ipsos меряет её уже десять лет. В 2016-м французы на вопрос, сколько из каждой сотни жителей их страны мусульмане, ответили «31» при оценке в 7,5. Немцы сказали 21 при 5. Поляки — 7 при практически нуле, венгры — 6 при практически нуле. В 2024-м французы и бельгийцы назвали по 28 при примерно 8, немцы 24 при 7, британцы 21 при 6, поляки и венгры по 6 при менее чем 1.

Две оговорки, потому что картина не такая гладкая, как кажется: в том же 2016 году точнее всех в Европе ответили чехи — 3 при менее чем 0,1; и это средние значения, которые несколько человек, ответивших «девяносто», уводят далеко от типичного ответа.

А вот третья оговорка, куда более серьёзная, и я предпочитаю разобрать её сам, а не ждать, пока это сделают со мной. Эти цифры заманчиво прочитать как замер предвзятости. По большей части это не так. Статья 2025 года в PNAS утверждает, что люди систематически подтягивают любые доли к некоторой средней величине, которую заранее держат в голове, когда не уверены в ответе: долю любой маленькой группы они завышают, долю любой большой занижают, и делают они ровно то же самое, если спросить их, у какой части американцев есть посудомоечная машина. Завышенная оценка числа мусульман, если верить этой работе, в основном не про мусульман. Это то, что делают с любыми процентами люди, не привыкшие иметь дело с числами.

Вывод оспаривают, и он не делает неверную цифру безобидной: люди всё равно носят её в голове. Но он рушит ту версию этого текста, где публика просто предвзята в арифметике, а написать мне было бы приятнее именно её.

Хуже для соблазна «переубедить фактами»: исправление цифры делает не то, на что рассчитываешь. Хопкинс, Сайдс и Ситрин ставили эксперимент семь раз за одиннадцать лет и обнаружили, что верные данные надёжно исправляют оценку и почти не меняют отношения. Алесина, Миано и Станчева, опросив 22 506 человек в шести странах, нашли, что враждебность предсказывает вовсе не воспринимаемая доля иммигрантов, а убеждение, что иммигранты живут за счёт социальной системы. В том же исследовании сама просьба подумать об иммиграции перед посторонним вопросом меняла ответы, без всякой новой информации.

Так что я пишу это не в надежде, что исправленная цифра кого-то переубедит. Разрыв в восприятии важен по более узкой причине: он показывает, что тревогу порождает не число, потому что числа у людей и нет. А значит, довод, который исправляет только цифру, недостаточен, и сказать это лучше сразу, чем делать вид, что это не так.

И дело давно не в одной плохой оценке. Когда Harris Interactive в 2021 году спросил французов, произойдёт ли «великое замещение» (в формулировке самих социологов: европейскому, белому и христианскому населению грозит вымирание из-за мусульманской иммиграции из Магриба и Чёрной Африки), 61% опрошенных ответили, что оно скорее или точно произойдёт. Это не маргинальная позиция, просочившаяся из интернета. Это большая часть страны.

Три будущих, из которых цитируют одно

Цифра, вокруг которой все спорят, взята из одного отчёта: «Растущее мусульманское население Европы» исследовательского центра Pew, ноябрь 2017 года. Стоит знать, что там написано, потому что большинство тех, кто его цитирует, отчёта не читали.

Отправная точка — 25,8 миллиона мусульман на середину 2016 года, 4,9% населения двадцати восьми тогдашних стран ЕС плюс Норвегии и Швейцарии. Дальше даются три проекции до 2050 года, а не одна. При нулевой миграции, то есть если немедленно и навсегда закрыть все границы, доля доходит до 7,4%. При средней — до 11,2%. При высокой, где рекордный приток 2014–2016 годов повторяется в том же объёме и в том же составе каждый год тридцать четыре года подряд, — до 14%.

По интернету всегда гуляет последняя из трёх. Когда русскоязычный телеграм сообщает, что Швеция будет почти на треть мусульманской, эти 30,6% — шведский сценарий высокой миграции. Средний сценарий для Швеции — 20,5%, нулевой — 11,1%. Называть сценарий — не педантизм. Это разница между отчётом и пророчеством.

Ещё два места в этом отчёте стоит прочитать медленно.

Первое — сам сценарий нулевой миграции, самая интересная цифра из всего, что посчитал Pew, и та, которой никто не пользуется. Закройте завтра все границы, и доля мусульман всё равно вырастет: с 4,9% до 7,4%. Работают тут две вещи. Разрыв в рождаемости никуда не девается, когда границы закрывают. Но бо́льшая и куда реже обсуждаемая часть — возрастная структура. Медианный возраст мусульман Европы был 30,4 года против 43,8 у остальных, и 27% из них были младше пятнадцати против 15% немусульман. Более молодое население растёт быстрее при одинаковой рождаемости, потому что больше его женщин в детородном возрасте и меньше пожилых. Демографы называют это инерцией. Она реальна, и она же ограничена: разрыв в возрасте во многом создан самой миграцией, ведь приезжают молодыми, и он сокращается по мере того, как это население само стареет.

Второе — модели Pew прямо закладывают сближение рождаемости. Все до единой: в каждом сценарии рождаемость мусульман и немусульман сходится к одинаковым значениям к 2110 году. То есть тот, кто ссылается на Pew как на доказательство неудержимого роста, ссылается на модель, где этот довод уже отдан оппоненту. А тому, кто ссылается на Pew как на доказательство сближения, стоит знать, что сближение здесь отчасти условие, а не вывод. Собственная методологическая записка Pew обезоруживающе честно называет самое слабое звено: оценивать миграцию трудно, а прогнозировать — ещё труднее.

Прежде чем этим пользоваться, надо сделать одну уступку: она тоже есть в отчёте, работает против меня, и въедливый читатель её найдёт. Из примерно 1,6 миллиона человек, получивших статус беженца в Европе с середины 2010 по середину 2016 года, Pew относит к мусульманам 78%. Не 53 — это доля по всем приезжим вообще, и именно её удобно взять. Волна 2015 года действительно была преимущественно мусульманской. Мой довод не требует, чтобы она была какой-то другой.

Отсюда вопрос: что произошло на самом деле с 2016 года, то есть за первые десять лет прогноза. Пик беженцев не повторился. Крупнейшее перемещение людей в Европу с тех пор — украинское, то есть в подавляющем большинстве христианское, а после падения Асада в декабре 2024-го число сирийских ходатайств обвалилось. Первичных ходатайств об убежище по всему ЕС в 2025 году подали 669 365 — на 27% меньше, чем годом раньше, и чуть больше половины от пика 2015-го; впервые с 2013 года самая многочисленная группа заявителей — венесуэльцы.

Британские цифры особенно наглядны, потому что именно в Британии рост должен был быть необратимым. Чистая миграция в Соединённое Королевство достигла пика в 944 тысячи за год, закончившийся в марте 2023 года. За год к декабрю 2025-го она составила 171 тысячу . Это падение больше чем на 80% за неполные три года, и произошло оно из-за визовых правил, которые правительство изменило, потому что захотело. Вот то, чего модель вместить не может: миграция — это политика, политика меняется, и меняется она быстрее любого прогноза до 2050 года.

Институты двинулись туда же. Европейский пакт о миграции и убежище, который готовили десять лет, начал применяться 12 июня 2026 года, и это ужесточение. Значение у этого больше, чем кажется: тезис Бат Йеор ведь был не про рождаемость. Он был про то, что европейские элиты связаны чем-то вроде договора, который обязывает их принимать этих мигрантов, и остановиться они не могут. Десять лет юридического ужесточения, закончившиеся ограничительным пактом, опровергают это на уровне механизма, а не арифметики.

И ещё одна ловушка, в которую попадаются аккуратные люди. В июне 2025 года Pew выпустил ретроспективу, где мусульмане составляют 6,0% населения Европы в 2020 году, плюс 0,7 пункта за десятилетие. Выглядит так, будто это ложится на тот же график, что и 4,9%. Не ложится. «Европа» в отчёте 2025 года — это сорок две страны, включая Россию, Белоруссию, Украину, Боснию, Косово и Албанию, где мусульманское население коренное и живёт столетиями. Поставить две цифры в одно предложение — значит выдать смену карты за тренд.

Цифра, в которой никто не живёт

Теперь про то, где, по-моему, моя же сторона спорит плохо.

Все приведённые выше цифры — средние по стране или по континенту, а среднее по стране здесь едва ли не самое бесполезное из чисел. Никто не живёт внутри общенационального процента. Серьёзная версия тревоги никогда и не была про долю Франции: она про конкретные улицы и про то, как будет выглядеть набор в тамошнюю школу лет через пятнадцать. И вот тут цифры куда менее уютные.

Возьмите тот самый случай, на котором обжёгся Fox News. Бирмингем в 2011 году был мусульманским на 22%, и от этого утверждение про «город, куда не заходят» выглядит нелепо. Но по переписи 2021 года в нескольких его округах доля мусульман была от 70 до 80% (Бордсли-Грин 80,2%, Спаркбрук и Болсолл-Хит-Ист 77,4%), а это факт о том, как люди живут на самом деле, и махать цифрой 22 перед человеком, который думает про 70, не ответ.

Самый резкий пример — Вена: группа из Австрийской академии наук просчитала её в четырёх сценариях, и все четыре смотрят в одну сторону: 20–30% мусульман в Вене к 2046 году. В том числе сценарий, где международная миграция прекращается вовсе и Австрия закрывает границу: там всё равно выходит 14–20%. По среднему сценарию Pew Швеция доходит до 20,5% в среднем по стране, а распределены шведские мусульмане отнюдь не равномерно. Добавьте возрастную структуру, о которой шла речь выше: 27% европейских мусульман младше пятнадцати против 15% у остальных, — и доля среди школьников конкретного района на поколение вперёд идёт заметно выше доли в населении.

Ничего из этого не «Еврабия». Городской район — не континент, а Вена с 25% — это город с крупным меньшинством, и под такое описание уже подходят Торонто, Таллинн и половина Лондона, причём ни одна цивилизация от этого не рухнула. Но смотрят люди именно на это, и текст, отвечающий на вопрос про Моленбек статистикой по Бельгии, просто сменил тему. Честный ответ такой: концентрация реальна, это вопрос сегрегации — со своей литературой и своими рецептами, и континентального тезиса она не доказывает, потому что это разные утверждения с разными механизмами и, главное, с разными средствами.

Ради этого их и стоит разделять. Если механизм, которого боятся, — вытеснение по головам, то средство — граница. Если механизм — концентрация и вырастающая из неё замкнутость, граница не даёт ничего вообще, а тридцать лет спора о границе — это тридцать лет, не потраченных на Мальмё.

Разрыв сокращается, но неровно

Утверждение, на котором всё держится, звучит так: у мусульман в Европе намного больше детей и так будет всегда. Первая половина верна и слабеет. Вторая — вообще не вывод, а допущение, и на нём-то весь довод и стоит.

Рождаемость по Pew для Европы: 2,6 ребёнка на мусульманку против 1,6 у немусульманок, период 2015–2020, та самая Европа из тридцати стран. Разрыв, по прогнозу Pew, сузится до 0,7 к 2045–2050 годам. Заметьте и другое: более ранняя оценка того же Pew, сделанная для пятидесяти стран Европы вместе с Россией, давала мусульманам 2,1 за 2010–2015 , то есть на полребёнка выше, чем у христиан, а не на целого. Обе цифры принадлежат Pew. Их регулярно противопоставляют друг другу, не замечая, что это разные вселенные.

Мировая мусульманская рождаемость в 3,1 к этому разговору отношения не имеет вовсе. Она держится на Нигере, Сомали, Афганистане и севере Нигерии, и о женщине в Марселе она не говорит ничего.

Самое крупное межстрановое исследование вопроса, охватившее двадцать пять стран, нашло, что рождаемость мусульман в среднем на 47% выше национального уровня, а потом разделило эту цифру: у приехавших она выше на 62%, у родившихся в стране мусульман — на 19%. Девятнадцать процентов — не ноль. Но и не цивилизационная траектория. А разрыв между этими двумя числами показывает, что работает здесь миграционный статус, а не вероисповедание.

Проблема ещё и в самом измерении, и INSEE её измерила. Стандартный коэффициент рождаемости приписывает приехавшим женщинам биографию, искажённую всплеском родов сразу после переезда. Исправьте это — и французская цифра для иммигранток падает с 2,98 до 2,37. Поправка в 0,61 ребёнка — величина того же порядка, что и разрывы, вокруг которых идёт спор, а почти все публикуемые показатели рождаемости мигрантов идут без этой поправки.

Смотреть надо на итоговую рождаемость: её так не исказишь. Для женщин 1960–1974 годов рождения INSEE даёт: у иммигранток в среднем 2,3 ребёнка, у дочерей двух родителей-иммигрантов 2,0, у дочерей одного — 1,8, у женщин без миграционного происхождения — 1,9. В Норвегии у рождённых в стране дочерей иммигрантов коэффициент в 2018 году был 1,48 — ниже общенационального показателя в 1,56. У приехавших из Сомали женщин, хрестоматийного примера группы, которая якобы не меняется никогда, в том же году было 2,42 — на 0,41 меньше, чем годом раньше.

Теперь другая сторона, о которой мои единомышленники обычно умалчивают. Сближение неполное и очень разное по группам. Работы Сильви Дюбюк по Британии показывают, что у пакистанок и бангладешек второго поколения рождаемость на 55% и 65% выше британской , против 85% и 105% у поколения приехавших, то есть спад есть, а выравнивания нет. Турецкое второе поколение в Германии по-прежнему заметно отличается от немцев без миграционного происхождения. Исследование Кулу и коллег по шести странам помещает потомков между уровнем приехавших и уровнем местных, причём именно третьи роды в ряде групп остаются частыми, а их обзор всей литературы за десятилетие сообщает, что одни группы вышли на местный уровень, другие ниже него, третьи заметно выше, и открыто оставляет без ответа, сойдёт ли это разнообразие на нет с поколениями или останется навсегда.

Значит, честно будет сказать не «рождаемость мигрантов выравнивается за одно поколение», а так: рождаемость проходит большую часть пути, с разной скоростью, и в некоторых группах путь не пройден. Кто говорит, что литература решила этот вопрос в ту или другую сторону, тот её не читал.

А тем временем страны исхода делают то, чего никто не заказывал. Рождаемость в Турции в 2024 году составила около 1,48 , ниже, чем во Франции (1,62), и, что важнее, выше, чем в двух странах, которые она якобы исламизирует: в Англии и Уэльсе в том же году вышло 1,41, в Германии — 1,35. Турция теперь рожает больше Германии. Иран — примерно 1,7, Тунис — 1,8, а перепись Марокко 2024 года дала 1,97: впервые в истории страны ниже уровня воспроизводства и против 2,2 десятью годами раньше. Демографический переход не остановился на границе мусульманского мира, и идёт он там быстрее, чем шёл в Европе.

Прежде чем перейти к арифметике, приведу случай, который работает в обратную сторону, потому что он европейский и его никто не оспаривает. В Косове доля албанцев выросла с 68,5% в 1948 году до 81,6% в 1991-м, а доля сербов упала с 23,6% до 9,9%. Эти цифры демограф Хельге Брунборг приводил в МТБЮ как эксперт обвинения. Состав населения может измениться быстро и необратимо, и движет этим изменением ровно то сочетание, которого боятся: большой разрыв в рождаемости плюс непрерывный отъезд другой группы. Кто говорит, что такого не бывает, плохо знает двадцатый век.

Но тут есть две оговорки. Понадобился чрезвычайный разрыв: рождаемость в Косове на старте была выше шести детей на женщину. И сегодня рождаемость в Косове — около 1,54: ниже среднего по ЕС и лишь чуть выше шведского рекордного минимума в 1,43. Двигатель, который всё это сделал, выработал свой ресурс за два поколения, причём там, где работал сильнее всего.

Позволю себе посчитать, что вообще должен был бы сделать вечный разрыв, и сразу оговорюсь: этот расчёт мой, а не чей-то опубликованный вывод. Возьмите меньшинство в 5%. Зафиксируйте разрыв Pew (2,6 против 1,6) навсегда. Уберите миграцию, разницу в смертности и уход из религии. Тогда доля меньшинства в каждом поколении новорождённых пойдёт так: 5, 7,9, 12,2, 18,4, 26,8, 37,4, 49,2 процента — чуть меньше половины рождений в шестом поколении, то есть примерно через сто восемьдесят лет, если считать поколение по тридцать лет. Сузьте разрыв так, как прогнозирует сам Pew, и горизонт уедет за пределы любой даты, к которой применимо слово «скоро».

Про этот расчёт надо сказать прямо, а не дать ему сойти за оценку будущего: оценкой будущего он не является. Он предельно жёсток в допущениях о рождаемости и вовсе молчит про миграцию, а обнулить миграцию — значит выбросить ту величину, которая и создаёт весь разброс Pew от 7,4 до 14 процентов. К тому же половина рождений — не половина населения, население отстаёт на десятилетия. Расчёт задаёт предел лишь тому, что способна сделать одна рождаемость сама по себе, при самом большом измеренном разрыве. Одна рождаемость — не то, о чём спорят; в этом и суть: уберите из пугающей арифметики миграционное слагаемое, и арифметика перестаёт пугать. Значит, страх жил именно там.

Откуда взялся сюжет

У демографической паники вокруг мусульман в Европе есть своя литература, и читать её полезно, потому что её собственные цифры регулярно рассыпаются на публике.

«Еврабия» Бат Йеор (2005) — источник самого слова, и это вовсе не демографический прогноз. Утверждение там про умысел: будто евро-арабский диалог, реальный дипломатический процесс, начатый после нефтяного кризиса 1973 года, на деле был сделкой, разворачивающей Европу к арабским интересам ценой собственной культуры. Одна из линий научной критики бьёт не по числам, а по механизму. Мэтт Карр в журнале Race & Class в 2006 году заметил, что принять этот тезис — значит поверить, будто некий тайный и невыборный орган сумел переделать все крупные европейские институты так, что этого не заметили ни парламенты, ни газеты. Второй корень — Рено Камю, который ввёл в оборот выражение «великое замещение» в книге 2011 года, — и это уже утверждение о расовой подмене, а не о дипломатическом сговоре; он называет процесс «геноцидом путём подмены», а в 2014-м был оштрафован на 4000 евро за разжигание ненависти к мусульманам.

Самая цитируемая строчка жанра — слова Бернарда Льюиса в Die Welt в июле 2004 года о том, что Европа станет исламской. Так прямо и сказал заголовок. Собственная фраза Льюиса про большинство была условной: при нынешних тенденциях Европа получит мусульманское большинство населения самое позднее к концу XXI века. Хотя без всяких оговорок он сказал и другое: что Европа станет частью арабского Запада, Магриба. Это была реплика в интервью, опирающаяся ровно на то допущение, о провале которого весь этот текст, и она ходит по свету двадцать два года в формулировке, которой автор не пользовался.

Марк Стейн в America Alone (2006) довёл жанр до проверяемости. Самое известное его утверждение: «данные позволяют предположить, что треть всех рождений» во Франции уже мусульманские. Франция не собирает статистику рождений по вероисповеданию и не спрашивает о религии в переписи с 1872 года, так что никаких данных, которые позволяли бы это предположить, не существует.

Потом был вирусный ролик. В 2009 году семиминутное видео Muslim Demographics перевалило за десять миллионов просмотров, и программа More or Less на BBC Radio 4 разобрала его по пунктам. В ролике Бельгия была на 25% мусульманской; бельгийская статистика давала 6. Голландские цифры, посчитала BBC, потребовали бы, чтобы мусульманки в Нидерландах рожали как минимум в четырнадцать раз чаще соседок. А ещё там была цитата, приписанная правительству Германии: что убыль населения не остановить и что к 2050 году страна станет мусульманским государством. Первую фразу действительно произнёс Вальтер Радермахер из федеральной статистической службы. Вторую приписал кто-то другой. Ответ Радермахера под запись: цитата, из которой следует, будто немецкое правительство считает, что Германия станет мусульманским государством, попросту не соответствует действительности, и источника, на который тут можно сослаться, не существует.

В январе 2015 года Fox News сообщил, что Бирмингем — целиком мусульманский город, куда немусульмане не заходят. По переписи 2011 года Бирмингем был мусульманским на 22%. PolitiFact поставил высшую степень лжи, гость, который это сказал, извинился за непростительную ошибку, а британский регулятор Ofcom позже признал выпуск нарушением вещательного кодекса.

Справедливое возражение ко всему этому разделу: противники подобраны лёгкие. Конспиролог, памфлетист, ролик на ютубе, ошибка кабельного канала и мем про детские имена — не самая сильная форма довода, и выбирать их — значит выигрывать дёшево. У серьёзной версии есть серьёзные авторы. Оксфордский демограф Дэвид Коулман публиковал рецензируемые прогнозы по нескольким европейским странам: в них прежнее большинство перестаёт быть большинством. Он назвал это третьим демографическим переходом. Эрик Кауфманн арифметику, которой посвящён этот текст, попросту принимает и спорит совсем о другом: о том, что происходит с самоощущением большинства, пока состав населения вокруг него меняется. Ни того ни другого сказанное выше не задевает, потому что ни один из них перечисленных ошибок не делал. Если вам нужен довод в пользу тревоги, берите его у них, а не у ролика.

Самый живучий сюжет — самый мелкий. Годами утверждение, что Мухаммед — самое популярное имя для мальчиков в Британии, было верным, только если складывать написания этого имени и не складывать написания Оливера, о чём статистическое управление написало прямым текстом, заметив, что если так же сложить Sophie, Sophia и Sofia, перестроится и женский список. С 2023 года имя действительно первое в одном написании: 4661 мальчик за тот год в стране, где родителям понадобилось 29 560 разных имён и написаний для мальчиков и где перепись Англии и Уэльса 2021 года насчитывает 6,5% мусульман. Рейтинг имён измеряет традицию имянаречения, а не население. Мусульманские семьи сходятся на одном имени. Остальные британские семьи тридцать лет расходились по всё более длинному списку.

Всё это не безобидно. В июле 2022 года Виктор Орбан сказал слушателям в Румынии, что венгры «готовы смешиваться друг с другом, но не хотят становиться народом смешанной расы», и ближе к прямому одобрению такого взгляда действующий глава правительства пока не подходил. Власть он потерял в апреле 2026 года, после шестнадцати лет, проиграв партии, которая обошла его на пятнадцать пунктов. А человек, убивший в марте 2019 года пятьдесят одного человека в двух мечетях Крайстчерча, назвал свой манифест «Великое замещение».

Страна, которая рассказывает этот сюжет про остальных

Здесь начинается неловкая часть, и, скорее всего, вы это уже слышали: в телеграме, у родни, в эфире. Русская версия мема живёт не где-то в стороне: вы внутри неё.

В России мусульман больше, чем в любой другой стране Европы, а доля их выше, чем в любой стране Западной Европы. Правда, это верно для оценки по этническому происхождению и неверно для самоидентификации. Цифра Марлен Ларюэль, а она тут стандартная, — около 15 миллионов номинально мусульманских граждан на 146 миллионов, примерно десятая часть, и приводить её надо только вместе с этой оговоркой: «номинально» значит принадлежность к народу, чья культурная традиция связана с исламом, а практикующих среди них меньшинство. Спросите людей напрямую — получится сильно меньше. Крупнейший опрос о религии, когда-либо проводившийся в России, атлас «Арена» службы «Среда» 2012 года, дал 6,5% назвавших себя мусульманами. Спросите муфтият — получится сильно больше, двадцать — двадцать пять миллионов. Российская перепись про религию не спрашивает вообще, так что любая цифра о мусульманах России выведена из национальности, а перепись 2021 года оставила 11,3% учтённых без указанной национальности — почти втрое больше, чем в 2010-м. Неопределённость сидит ровно в той переменной, на которой держится весь спор.

В 2019 году председатель Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин заявил на конференции в Госдуме, что, по прогнозам специалистов, в чьей компетентности не приходится сомневаться, через полтора десятка лет до 30% населения России будут составлять мусульмане. Специалистов он не назвал и модели не привёл. Это жанр «Еврабии» по-русски, исполненный с другой стороны, и цитируют его одобрительно ровно те, от кого этого и ждёшь.

А настоящие российские цифры пошли туда же, куда эстонские. Суммарный коэффициент рождаемости в России упал до примерно 1,37 в 2025 году — минимум за два десятилетия. Выше уровня воспроизводства только три региона: Чечня (2,60), буддийская Тува (2,21) и нефтегазовый Ямало-Ненецкий округ (2,01). Дагестан и Ингушетия, две республики, на которых держится российская версия того же страха, обе сейчас ниже уровня воспроизводства. Башкортостан ниже среднего по стране. Сближение, о котором европейские комментаторы ещё спорят, внутри России уже произошло, и почти никто там этого не заметил.

Что у России есть, так это структурная нехватка рабочих рук при безработице около 2% и примерно четыре миллиона граждан государств Центральной Азии, находившихся в стране на сентябрь 2024 года, плюс денежные переводы, на которых держатся целые соседние экономики. После теракта в «Крокус Сити Холле» в марте 2024-го ответом стала кампания давления: Human Rights Watch насчитала 85 800 высылок за первое полугодие 2024 года, вдвое больше, чем годом раньше. Плюс новые полномочия выдворять без судебного решения и региональные запреты на работу мигрантов в целых отраслях. К апрелю 2025 года 70% россиян говорили «Леваде», что власти должны ограничить приток. При том что на иностранных граждан приходилось 1,72% зарегистрированных преступлений в России в 2019 году, а в пересчёте на сто тысяч человек — заметно меньше, чем на граждан России. У этой цифры ровно тот же изъян, который я ниже ставлю в упрёк немецкой статистике, и честнее сказать об этом здесь, а не только там, где мне удобно: считают по гражданству, поэтому всякий, кто натурализовался, переходит в российскую графу, а на бывших мигрантов с российским паспортом чиновники теперь и указывают.

И всё это время российское телевидение продолжало рассказывать историю про Европу. В июле 2026-го Дмитрий Киселёв открыл «Вести недели» британской статистикой детских имён как доказательством того, что Англия и Уэльс этнически и культурно перерождаются. ИноСМИ, часть того же государственного медиахолдинга, опубликовал перевод интервью с Бат Йеор 2026 года под заголовком «Секретные документы подтверждают: Европа давно капитулировала перед исламом». А восемью годами раньше тот же ИноСМИ перевёл статью из Die Welt, смысл которой состоял ровно в том, что популярность одного имени ничего не доказывает, и снабдил её анонсом-вопросом: не Мухаммед ли — самое популярное имя в Европе.

Показательнее всего то, что случилось около 2020 года. Мониторинг дезинформации ЕС фиксирует, как Кремль снимает с вооружения тему исламизации и перекрашивается в защитника мусульман от нетерпимого Запада. Тот же аппарат, который годами предупреждал, что Европу заливает, начал обвинять Европу в исламофобии. Так меняют не убеждение, а инструмент — и меняют его тогда, когда он перестаёт быть полезным.

То, что действительно неблагополучно

Если бы у меня были только предыдущие абзацы, я проделывал бы тот же фокус: заранее решал бы, какие факты допущены к разговору. Поэтому вот вторая колонка, с цифрами в том виде, в каком их дали авторы.

Исследование Рууда Купманса для WZB (2013) показало: 65% опрошенных мусульман согласились, что правила Корана для них важнее законов страны проживания, а 44% согласились со всеми тремя утверждениями его шкалы фундаментализма, против менее 4% у местных христиан. По враждебности к чужим: 45% согласились, что евреям нельзя доверять, против 9% у христиан. Цифру нельзя приводить без оговорок: мусульманская выборка — только люди турецкого и марокканского происхождения, в шести странах, опрошенные в 2008 году, и разброс внутри неё огромен, от 15% у алевитов до 50% у выходцев из Марокко. Купманс сообщил и то, что его поклонники обычно опускают: поправки на образование и социально-экономическое положение разрыв не уменьшили вовсе, а в абсолютных числах христианских фундаменталистов в Западной Европе не меньше, чем мусульманских, и большинство гомофобов и антисемитов — местные.

Опрос ICM для Channel 4 в 2016 году дал 52% британских мусульман, не согласных с тем, что гомосексуальность должна быть законна в Британии, против 73% согласных в контрольной выборке, и 23%, поддержавших шариат на отдельных территориях. Выборку набирали только в районах, где мусульман не меньше 20%, а это примерно половина британских мусульман, причём с перекосом в сторону беднейших кварталов. Эта оговорка должна стоять рядом с цифрой всегда, и цифру она не отменяет.

В опросе европейских евреев, проведённом агентством ЕС по основным правам в 2018 году, 30% тех, кто сталкивался с притеснениями, описали виновника самого тяжёлого случая как человека с мусульманскими экстремистскими взглядами — второй результат после «не могу описать». Если сравнивать одни и те же семь стран, в 2012 году было 32%, в 2018-м — 29%; само агентство трактует это как отсутствие значимых изменений. Показатель устойчив, а не растёт, и это работает и против тревоги, и против того, чтобы отмахнуться. В том же опросе 72% еврейских респондентов сказали, что их беспокоит рост нетерпимости к мусульманам.

Разрывы в занятости реальны, и дискриминация, которая часть из них порождает, — тоже. Отчёт того же агентства за 2024 год даёт мусульманам от 20 до 64 лет 63% занятости против 75% у населения в целом, причём разрыв сосредоточен у женщин. Полевые эксперименты показывают, откуда часть этого берётся: во французском тесте, при одинаковом национальном происхождении, кандидатка с мусульманским именем и волонтёрством в мусульманской организации получила 8% откликов против 21% у такой же кандидатки-христианки. Эксперимент в пяти странах на 7284 заявках нашёл крупные штрафы за происхождение в Норвегии, Нидерландах и Британии и меньший дополнительный штраф за упоминание ислама, а в Испании не нашёл вообще ничего.

Хуже всего спорят о преступности, и портят цифры обе стороны. Шведский совет по предупреждению преступности установил, что родившиеся за границей попадают в число подозреваемых в 2,5 раза чаще, а рождённые в Швеции дети двух родителей-иностранцев — в 3,2 раза чаще; после поправок на возраст, пол, доход, образование и тип населённого пункта остаётся 1,8 и 1,7. Такой остаток объяснениями не убирается. В том же отчёте доля преступлений, связанных с подозреваемыми иностранного происхождения, выросла с 23,6% до 29,8% между 2007 и 2018 годами, и одновременно доля попавших в подозреваемые снизилась в каждой без исключения группе. Это самая наглядная демонстрация того, что растущая доля и падающая частота друг другу не противоречат. Немецкая полицейская статистика за 2025 год даёт 40,1% подозреваемых-неграждан, и цифра опускается до 35,5%, если убрать нарушения миграционного законодательства, которые гражданин совершить не может по определению; учёт она ведёт по гражданству, так что рождённые в Германии мусульмане считаются немцами и в ней не видны.

История с групповым растлением несовершеннолетних в Британии — случай, где упрёк в институциональной трусости просто справедлив. Расследование Алексис Джей в 2014 году дало осторожную оценку в 1400 детей, подвергшихся сексуальной эксплуатации в Ротереме с 1997 по 2013 год, установило, что большинство известных преступников там были пакистанского происхождения, и зафиксировало, что сотрудникам руководство прямо велело не называть этническую принадлежность, чтобы не показаться расистами. Национальный аудит баронессы Кейси в 2025 году обнаружил, что этническая принадлежность до сих пор не фиксируется у двух третей подозреваемых по таким делам, так что общенационального вывода сделать нельзя, при том что в делах Большого Манчестера с несколькими жертвами и несколькими фигурантами 52% подозреваемых были азиатского происхождения при 20,9% в местном населении. Тот же аудит даёт и поправку к самому себе: по всем открытым делам о сексуальном насилии над детьми в Большом Манчестере с января 2022 по февраль 2025 года, а это 908 подозреваемых, белых было 44%, азиатов 16%, а у трети происхождение неизвестно. Групповые дела — небольшая и непредставительная часть целого. Собственный вывод Кейси о дыре в данных: коллективный отказ отвечать на вопрос об этнической принадлежности не помог никому, а силы уходили на то, чтобы с одной стороны доказать тезис, а с другой — его замять.

И одно наблюдение, осложняющее религиозное прочтение всего перечисленного. Опрос Pew 2018 года, охвативший почти 25 тысяч жителей Западной Европы, показал, что христиане обоих типов — и ходящие в церковь, и непрактикующие — относятся к мусульманам, евреям и иммигрантам хуже, чем нерелигиозные, причём две христианские группы стоят рядом. В Британии с тем, что ислам принципиально несовместим с ценностями страны, согласились 45% ходящих в церковь и 47% непрактикующих христиан, против 30% у нерелигиозных. Значит, отношение к мусульманам предсказывает не набожность, а христианская идентичность, и это довод против того, чтобы считать механизмом набожность как таковую, — и против того, чтобы считать особым источником враждебности как раз ислам. Полного ответа он не даёт и, строго говоря, отвечает на другой вопрос: Pew меряет, что большинство думает о меньшинствах, а Купманс — что думает меньшинство. И показатели у самых фундаменталистских христианских подгрупп Купманса всё равно намного ниже суннитских.

А вот уступка, которую я должен сделать, раз уж я на протяжении всего текста твержу, что работающая переменная — миграционный статус, а не религия. Про рождаемость данные говорят это ясно. Про установки — нет. Купманс обнаружил, что поправки на образование, занятость, возраст и семейное положение разрыв между мусульманами и христианами не сократили вообще, а разброс внутри его выборки идёт по этноконфессиональным подгруппам: от 15% у алевитов до 50% у выходцев из Марокко. Что-то там социально-экономические поправки переживает. По-моему, ни к одному из выводов, с которыми я спорю, это не ведёт, но «религия тут ни при чём» — утверждение, которое я могу защищать, когда речь о числе детей, и не могу — когда об ответах, данные социологу в 2008 году.

Что на самом деле убывает

Дискриминация при найме, сегрегация бедных кварталов, отношение к геям, полиция, которая не желала записывать национальность, опрос о шариате — это вопросы о том, как устроено общество; на них есть ответы, и часть ответов неприглядна. Это не вопросы о том, сколько людей будет в 2050 году.

На этом разделении держится весь текст, поэтому его надо доказывать, а не объявлять, тем более что у другой стороны есть версия, против которой оно не устоит само собой.

Версия такая. Никто из серьёзных людей не обещает большинства. Утверждается другое: одно и то же распределение внутри группы даёт разные последствия при 12 процентах и при 5, потому что абсолютные числа растут вместе с долей. 44% у Купманса, 52% у ICM, 30% у агентства ЕС: сохраните пропорции, удвойте знаменатель, и вы удвоите абсолютные числа. Это довод о социальных последствиях, опирающийся на демографию, и ни один из прогнозов, которые я тут разбирал, ему не нужен.

Это лучший довод той стороны, и он заслуживает настоящего ответа. Ответ такой. Он держится на допущении, что распределения постоянны, а данные говорят, что они не постоянны, ровно так же и ровно по тем же причинам, по каким непостоянна рождаемость. Купманс опрашивал первое поколение в 2008 году. По данным самого агентства ЕС, о дискриминации от поколения к поколению сообщают чаще, тогда как показатели антисемитизма 2018 года стоят на месте. Второе поколение не равно первому ни по рождаемости, ни по языку, ни по занятости, ни по тому, что оно отвечает социологу; довод, который двигает долю, но замораживает установки, втихую допустил как раз то, что более всего под вопросом. Там, где распределения окажутся устойчивыми, довод сработает, и этот раунд я проиграю. Это утверждение об интеграции, интеграция измерима, и решать будет измерение, а не мы с оппонентом.

Чего я не принимаю — так это склейки, потому что она превращает набор решаемых задач в арифметическую судьбу. А безнадёжность политически удобна тем, кто чинить ничего не собирается.

На Эстонии хорошо видно, чего стоит эта склейка. Прогноз 1988 года не породил политики, которая что-то остановила бы: останавливать было нечего, приток уже кончился, а арифметика была неверна уже тогда, когда её произносили. Он породил рамку, в которой треть жителей страны была величиной, а не соседями, и рамка пережила цифры на десятилетия. Настоящая работа шла медленнее и без драматизма, и шла она в другую сторону. Доля неэстонцев, не владеющих эстонским совсем, снизилась с 20% в 2008 году до 4% в 2023-м. Доля жителей без определённого гражданства упала с 32% в 1992 году до менее чем 5%. Ни того ни другого не добились подсчётами.

И тут я обязан сказать то, чего в английской версии нет, потому что для английского читателя эти две цифры — просто хорошая новость, а вам, возможно, нет. За падением доли «совсем не владеющих» и доли серых паспортов стоит политика, у которой была цена, и часть этой цены конкретные люди заплатили сами: экзаменами во взрослом возрасте, работой, на которую не взяли, разговорами школы с родителями на языке, которого те не знали. Я в начале сказал, что был переменной в чужой арифметике. Это не жалоба на то, как обошлись со мной: мне лично здесь досталось на удивление мало, и тяжёлой версии всего этого у меня не было. Речь про другое, поуже. Есть особое ощущение — читать прогноз, в котором твоя семья стоит коэффициентом, а через тридцать восемь лет читать сводку о том, что коэффициент повёл себя не так, как ожидали. Оба документа про тебя, и ни один не обращён к тебе. Вот и всё, что значит быть демографическим доводом. Отсюда и то, что меня не трогает версия этого спора, где подсчёты объявляют безобидными, потому что те, кто считает, всего лишь считают. С подсчётами всё в порядке. Не в порядке второе предложение — то, где говорится, что из этого следует делать; за всю эту историю неверная арифметика ни разу его не улучшила. Так вот, приводить эти два показателя как достижение и не сказать, каково это было изнутри, — значит опять описывать людей вместо того, чтобы их слышать. Цифры я всё равно привожу: они верные, и стоящее за ними движение — к лучшему. Но достижением они стали не сами по себе, а потому что десятки тысяч человек проделали работу, которую за них никто не сделал.

А настоящая демографическая угроза Эстонии оказалась совсем другой. В 2024 году здесь родилось 9690 человек и умерло 15 756 — естественная убыль чуть больше шести тысяч при миграционном приросте в 1374. Миграция сегодня компенсирует лишь часть убыли, а не разворачивает её, и за год к январю 2026-го население сократилось на 0,7%. Рождаемость упала с 1,61 в 2021 году до 1,16 в 2025-м — самой низкой за всё время наблюдений. И делает это не одна какая-то группа: число рождений у матерей-эстонок упало за эти четыре года на 33% против 30% по всем рождениям. Базовый сценарий эстонской статистики — около 1,2 миллиона человек к 2085 году.

При этом государственная стратегия «Эстония 2035» ставит целевой показатель не по национальности, а по языку: доля жителей, для которых эстонский — родной, не ниже 67% при измеренных 66,6%. Официальный нижний предел — цифра, которую прогнозисты 1988 года прочли бы как начало конца.

Тийт, которая занимается этими числами всю профессиональную жизнь, от самого тона этого разговора устала. То, что в Эстонии 1,3 миллиона жителей и чуть больше 900 тысяч эстонцев, — не демографический кризис, пишет она; эстонцы просто маленький народ, таким он и останется. Народы, у которых есть своё государство, по демографическим причинам не исчезают. Если и исчезают, то от утраты идентичности.

Это стоит перенести и на большой вопрос, потому что как раз до этого арифметика не достаёт. Что бы Европа ни рисковала потерять, ни один правдоподобный прогноз не показывает, что это у неё кто-то забирает. Прогнозы описывают континент, который станет несколько более мусульманским, значительно менее христианским, более старым и меньшим по размеру, и в котором главное религиозное движение последних пятидесяти лет — уход людей из религии вообще. К этому можно относиться как угодно. А вот выработать это отношение продлением линии нельзя, потому что продление линии здесь как раз и пробовали, многократно, публично и с указанием дат, и пока ни разу не получилось.

Одно возражение переживает всё сказанное, и я оставлю его в силе, а не сделаю вид, что справился. Мне могут ответить: тревога и сработала. Паника 2015 года дала сделку с Турцией, закрытые границы и пакт, а судить паникёров по несбывшимся прогнозам — то же самое, что оценивать пожарную сигнализацию по пожару, которого не случилось. Довод серьёзный, и про последнее десятилетие он отчасти верен. Эстонию он не объясняет: там за разворотом не стояло вообще никакой политики. И конкретные утверждения он не спасает: предупреждению нельзя поставить в заслугу ни падение рождаемости в Турции, ни падение режима Асада. Но часть этого выравнивания — чей-то сознательный выбор, и это я лучше признаю, чем выиграю на формальности.

Срок цифры Куддо истёк в 2000 году. Срок цифры Льюиса истекает в конце нынешнего века, то есть на безопасном расстоянии. Вот это безопасное расстояние и есть главная беда жанра.

Поэтому не буду делать так же. Средний сценарий Pew — 11,2% к 2050 году, и это именно его центральный вариант, а не потолок; вот его я и беру: если доля по ЕС плюс Норвегия и Швейцария окажется выше, я был неправ. И заметьте, Pew — не продление линии; именно поэтому я согласен, чтобы меня мерили по нему. Это когортно-компонентный прогноз, все допущения которого выписаны там, где их можно проверить, и в этом вся разница между ним и остальным, о чём шла речь.

Двадцать четыре года — всё равно слишком долго, поэтому вот срок поближе. К 2035 году я жду, что эта доля будет ниже 8%, а рождаемость у турецкого второго поколения в Германии — ниже 1,8. Девять лет — срок достаточно короткий, чтобы стало неловко. В этом и смысл.