Не хватает одной звезды: десять лет Брексита и почему пора спросить заново

Я переехал в Британию в 2017-м — через год после референдума и за год до того, как хоть кто-то мог честно объяснить, что выход будет означать на практике. Уехал я в 2025-м. То есть почти всё десятилетие Брексита я прожил внутри него: не кампанию и не лозунги, намалёванные на борту автобуса, а медленное претворение всего этого в жизнь — ту часть, где абстракция твердеет и превращается в очередь, в незакрытую вакансию, в ценник, в захлопнутую дверь. Этим июнем исполняется десять лет голосованию 23 июня 2016 года. Подходящий момент, чтобы подвести счёт.

Сразу обозначу свою позицию — изображать нейтральность, которой я не чувствую, было бы своего рода маленькой нечестностью. Я считаю, что Брексит обернулся для Британии медленным и всеобъемлющим провалом. Не единовременной катастрофой — свет не погас, фунт устоял, небо не рухнуло, — а чем-то более разъедающим: постоянным сбором с благополучия страны, её открытости и её веса в мире, который списывается понемногу, каждый год, так тихо, что почти забываешь, как он уходит с твоего счёта. И я считаю, что спустя десять лет доказательств накопилось наконец достаточно, чтобы вынести этот вопрос на суд страны заново.

Изложу аргументы с цифрами — и, поскольку честная версия любого довода та, что сама называет свои слабые места, с оговорками тоже.

Счёт

Начнём с денег — там обещания звучали громче всего. Самая чистая цифра исходит не из Брюсселя и не от сторонников ЕС, а от Управления по бюджетной ответственности (OBR), собственного независимого прогнозиста британского правительства, которое исходит из того, что Брексит снизит долгосрочную производительность Великобритании примерно на 4% и сократит и экспорт, и импорт примерно на 15% по сравнению со сценарием, в котором страна осталась бы в ЕС, — и которое, перепроверяя данные годы спустя, считает эту оценку «в целом подтверждающейся». Четыре процента производительности — это не погрешность округления. Это, грубо говоря, разница между той Британией, какая есть, и заметно более богатой.

Это видно в данных о торговле. Исследователи из Центра экономической эффективности LSE подсчитали, что новое торговое соглашение сократило британский экспорт товаров примерно на 27 млрд фунтов только за 2022 год, и что около 16 400 компаний — в подавляющем большинстве небольших — попросту перестали экспортировать в ЕС, не желая возиться с новой бумажной волокитой. Видно это и на кассе: тот же центр оценил, что Брексит добавил почти 7 млрд фунтов к продуктовым счетам британцев — около 250 фунтов на домохозяйство — и обеспечил примерно треть последовавшей продовольственной инфляции, поскольку новые проверки и формальности подняли стоимость ввоза из Европы.

Честность требует двух оговорок. Во-первых, общий удар по ВВП вычленить по-настоящему трудно: пандемия и энергетический шок 2022 года легли поверх Брексита, и заслуживающие доверия оценки совокупных потерь дают разброс примерно от 4% до 8% — это диапазон, а не одна твёрдая цифра, и тот, кто выдаёт его верхнюю границу за истину, преувеличивает. Во-вторых, меньшинство экономистов спорит, считая, что OBR завышает ущерб. Меня они не убеждают — расхождение в торговле слишком очевидно, а у прогнозиста были годы, чтобы пересмотреть оценку, и он этого не сделал, — но такой довод существует, и делать вид, что его нет, было бы дешёвым приёмом. Однако даже у осторожного края само направление спора не вызывает: Брексит сделал Британию беднее, чем она была бы иначе.

Персонал, который так и не вернулся

Цифру, которую я почувствовал раньше, чем прочитал, — это цифру про гостеприимство. Когда в январе 2021-го свобода передвижения закончилась, отрасль, зависевшая от неё сильнее всех, потеряла рабочую силу быстрее всех: Оксфордская обсерватория миграции насчитывает чуть более 98 000 рабочих мест граждан ЕС, потерянных в сфере гостеприимства за два года к середине 2021-го — самый пострадавший угол всего рынка труда. Доля сотрудников из ЕС в этой сфере упала с 18% до 12% за четыре года.

Если вы жили в Британии в те годы, отчёт вам был не нужен. Вы видели это на стойке отеля, у которой при заселении некому стоять; в ресторане, тихо переставшем подавать обеды, потому что некем укомплектовать кухню; в табличках «требуются сотрудники», висевших в одних и тех же окнах по году. И дело было не только в ресторанах и отелях. Нехватка более чем 100 000 водителей грузовиков помогла столкнуть страну в топливный кризис осени 2021-го — пустые заправки, паническая скупка и в конце концов армейские водители за рулём бензовозов. Число вакансий по всей экономике достигло рекордных 1,3 млн весной 2022-го. Социальный уход, и без того хрупкий, пришлось подпирать новой визовой схемой: открытая в 2022-м, она достигла пика примерно в 108 000 виз для работников ухода в 2023-м, а затем была урезана почти на 90% после ужесточения правил в 2024-м — идеальная маленькая притча о политике, мечущейся между дефицитом и закручиванием гаек и так и не находящей опоры.

Обещание, которое вывернулось наизнанку

Вот часть, которая должна заставить задуматься даже убеждённых сторонников выхода. Брексит продавали прежде всего как способ «вернуть контроль» над иммиграцией и сбить цифры. Цифры выросли — до невиданных прежде высот. Чистая миграция достигла рекордных 944 000 за год к марту 2023-го, и рост этот был целиком обеспечен прибытием из стран за пределами ЕС — при том что чистая миграция из самого ЕС ушла в минус. Свобода передвижения закончилась; общая иммиграция примерно удвоилась. Что бы вы ни думали о целях Брексита, единственного, что его собственная кампания поставила в центр стола, он не сделал. Он сменил цвет паспортов в зале прилёта, а не длину очереди.

Двери, которые закрываются в обе стороны

Что Брексит сделал безусловно — так это отнял права. У европейцев в Британии и у британцев в Европе, разом в обе стороны.

Для британцев свободы передвижения попросту больше нет. Британский паспорт теперь даёт вам 90 дней из любых 180 в Шенгенской зоне и ни днём больше — ни работы, ни переезда, ни возможности провести полгода в доме во Франции без национальной визы от самой этой страны. С конца 2025-го новая биометрическая система въезда-выезда ЕС начала фиксировать каждое пересечение границы и автоматически считать эти дни, а с конца 2026-го британцам понадобится заранее покупать разрешение на поездку ETIAS. Автоматическое признание профессиональных квалификаций прекратилось, а соглашения на замену так и не заключили — так что британский архитектор или бухгалтер больше не может рассчитывать, что его диплом «переезжает» вместе с ним. Даже собаке нужны свежие бумаги на каждую поездку. Право, которое целое поколение считало само собой разумеющимся, — жить, любить, работать, учиться или выйти на пенсию в любой точке континента — отняли у 67 миллионов человек, каждый из которых лично не сделал ничего.

Для европейцев в Британии — зеркальное отражение. Схема урегулирования статуса граждан ЕС обработала около 8,6 млн заявлений — крупнейшая операция по документированию в современной истории Британии — чтобы превратить людей, приехавших как сограждане, в мигрантов, которые теперь держат в руках статус, подтверждаемый лишь онлайн-кодом, без всякой физической бумаги, которую можно показать арендодателю или пограничнику. Сотни тысяч обладателей временного «предварительного» статуса едва не лишились его из-за формальности, пока не вмешались суды. А для любого европейца, желающего приехать сейчас, коврик у двери убрали: порог зарплаты для квалифицированного работника подскочил с 26 200 до 38 700 фунтов в 2024-м и с тех пор ещё выше, а ежегодный сбор на здравоохранение вырос до более чем 1000 фунтов в год с человека. Сосед, который когда-то приехал бы на сезон, теперь упирается в пятизначный счёт.

Северная Ирландия, несчастливая лаборатория

Нигде противоречие в самом сердце Брексита не видно яснее, чем в Северной Ирландии, где единственным способом выйти из ЕС, не восстанавливая жёсткую границу на острове Ирландия, оказалось выстроить границу помягче — посреди Ирландского моря. Северная Ирландия осталась внутри единого рынка ЕС по товарам; Великобритания вышла; и вот таможенный рубеж теперь проходит по внутренним водам самого Соединённого Королевства. Политика вышла ядовитой — Демократическая юнионистская партия на два года обрушила работу правительства в Стормонте в знак протеста, и восстановили его лишь в феврале 2024-го, когда впервые в истории Северной Ирландии пост первого министра заняла ирландская националистка.

Но тихая улика — в экономике. Поскольку только Северная Ирландия сохранила доступ к единому рынку, она превратилась в невольный контролируемый эксперимент: сколько этот доступ стоит. Ответ — от собственных статистиков региона: её продажи в Республику Ирландия выросли почти на 20% в 2024-м, тогда как закупки из Великобритании упали. Та часть Соединённого Королевства, которой позволили сохранить одну ногу в Европе, торгует сейчас лучше всех. Это не совпадение. Это аргумент в пользу единого рынка, вписанный в собственные гроссбухи Британии.

Вид с другого берега

Было бы неверно делать вид, что Брексит обошёлся ЕС даром. Потеря Британии стоила Союзу около 10 млрд евро в год чистых взносов в бюджет — примерно десятой части его расходов, — плюс второй по величине экономики, крупнейшей военной силы и немалого дипломатического веса. После развода ЕС стал меньше и чуть беднее.

И всё же контраст в том, как две стороны это переварили, — сам по себе аргумент. То, что поборники Брексита предсказывали увереннее всего, — что Британия станет первой костяшкой домино и за ней последуют другие, — попросту не сбылось. Ни одна страна не вышла и всерьёз к этому не двинулась. Евроскептические партии по всему континенту тихо свернули собственные обещания о выходе, разглядев британский пример вблизи. Поддержка членства в ЕС по всему блоку достигла к 2025 году самого высокого уровня более чем за сорок лет. Брексит должен был стать трещиной, которая расколет Союз. Вместо этого он стал назидательной историей, которая его скрепляет. Британия не возглавила исход — она поставила эксперимент, чтобы больше никому не пришлось.

Страна, которая меняет мнение

Что подводит меня к настоящему — и к причине, по которой об этом стоит писать, а не просто сетовать. Британское общество передумало — медленно, но безошибочно. Давний опрос YouGov теперь показывает, что британцы называют выход скорее ошибкой, чем правильным шагом, примерно 57% против 30% — разрыв, который держится непрерывно с лета 2022-го. Около 61% теперь говорят, что Брексит оказался скорее провалом, чем успехом. На прямой вопрос явное большинство отвечает, что проголосовало бы за подачу заявки на возвращение — Ipsos и Королевский колледж Лондона этой весной дают 52% против 33%.

Здесь я хочу быть осторожным, потому что именно тут легче всего переборщить, а я предпочту потерять риторическое очко, чем сделать нечестный ход. Бо́льшая часть сдвига — это не раскаяние проголосовавших за выход: они в основном стоят на своём. Сдвиг поколенческий: молодёжь выбирает Европу с колоссальным перевесом, два к одному и больше, и по мере того как электорат обновляется, баланс смещается. И хотя большинство говорит, что хотело бы вернуться «вообще», эта поддержка тает, едва начинаешь проговаривать условия: Британия не получит назад свою прежнюю скидку, столкнётся с давлением принять евро и войти в Шенген и, возможно, будет вынуждена просить о том, что когда-то имела просто так. Поддержка собственно проведения нового референдума реальна, но это скорее узкий перевес, чем убедительная победа.

Ничто из этого не отменяет главного факта. Спустя десять лет страна не верит в то, что ей продали, а поколение, входящее сейчас во взрослую жизнь, так и не получило возможности проголосовать за сделку, которая определяет его судьбу.

Аргумент в пользу того, чтобы спросить заново

Ответ нынешнего правительства — «перезагрузка»: ветеринарное соглашение, чтобы смягчить продовольственные проверки, возвращение в студенческую программу Erasmus, оборонное партнёрство, сближение по краям. Это разумно, это отрадно — и этого до обидного мало, потому что всё выстроено на красной линии, исключающей возвращение в единый рынок, таможенный союз или к свободе передвижения. Перезагрузка сглаживает мелкие шероховатости, оставляя на месте большую ошибку.

Я не думаю, что решение вроде Брексита разворачивают исподволь, техническими заплатками, за которые никто не голосовал. Его разворачивают — если разворачивают — так же, как принимали: спросив страну, честно. И честный второй референдум должен быть честным в обе стороны. Он должен сказать проголосовавшим за выход, что предупреждения, в общем и целом, сбылись. И он должен сказать сторонникам возвращения, что возврат не будет уютным воссоединением на условиях 2016 года, — что условия будут жёстче, скидки не будет, евро ляжет на стол, — и спросить, хочет ли страна этого всё равно.

Думаю, может и захотеть. Думаю, Британия, прожившая десять лет внутри последствий и наблюдавшая, как младшее поколение растёт запертым снаружи континента, заслужила право, чтобы ей задали этот вопрос во второй раз — с теми доказательствами перед глазами, которых у неё не было в первый. Согласие — не то, что даёшь однажды в 2016-м и чем связан навеки. Оно должно быть живым. Звезда, выскользнувшая из кольца, всё ещё где-то там. Самое меньшее, что демократия может сделать спустя десять лет, — спросить, хочет ли она вернуться.