Сколько стоит приговор

«Был бы человек, а статья найдётся».

Эту поговорку я слышал всю жизнь, и почти всегда — от людей, которые живут в Эстонии по тридцать, сорок, пятьдесят лет. Её произносят не как шутку и не как воспоминание, а как описание того, что происходит вокруг прямо сейчас. Дело шьют. Судья подпишет что скажут. Захотят — посадят любого.

Поговорка при этом не эстонская. Она приехала сюда вместе с людьми, как сервиз или швейная машинка, и с тех пор стоит в серванте: вещь из прежней жизни, к которой давно никто не приглядывался. Я предлагаю приглядеться. Не спорить с ощущением, а посчитать.

Откуда взялась эта уверенность

Сначала о том, где поговорка была и остаётся точной.

В России в прошлом году по статьям о госизмене и шпионаже осудили 468 человек и не оправдали ни одного. Не «мало оправдали». Ни одного. На всю эту категорию дел с 1997 года приходится один оправдательный приговор. В обычном российском уголовном процессе шанс на оправдание — около 0,15 процента, примерно один случай из 676. И пожаловаться осуждённому сегодня в России некуда: с сентября 2022 года страна больше не участвует в Европейской конвенции.

Сама по себе доля оправданий доказывает мало: в Эстонии она тоже около процента, в Германии меньше четырёх, и говорит эта цифра скорее о том, как дела отсеивают до суда. Российскую картину отличает сочетание: почти ноль в целом, ровно ноль по политическим статьям и ни одного внешнего суда, куда можно пойти дальше.

Самый известный контрпример подтверждает то же самое. Когда журналисту Ивану Голунову в 2019 году подбросили наркотики, пятерых полицейских в итоге осудили за фабрикацию дела, а их начальник получил двенадцать лет. Но для этого понадобился общенациональный скандал, три газеты с одинаковой первой полосой и такое внимание, какого обычному подсудимому не достанется никогда. Вывод из этой истории не «в России наказывают за фабрикацию». Вывод такой: там для этого нужна буря на всю страну, а здесь хватило одного внимательного судьи, и к этому делу я ещё вернусь.

Так что рефлекс я понимаю. Вопрос в другом: работает ли он там, где вы сейчас живёте.

Считаем

Допустим, вы хотите меня посадить.

Я ничего не сделал, но будем считать это мелочью, а не препятствием. Вы решили, что я вам мешаю, у вас есть деньги и выход на нужных людей. Вам надо, чтобы эстонский суд вынес мне обвинительный приговор. Что вам придётся купить?

Начну с той части сметы, которая работает на вас, потому что довод, который прячет своё слабое место, ничего не стоит.

Такое здесь бывало

Эстонские судьи брали взятки. Не в теории и не где-то за границей.

С 2003 по 2010 год в Эстонии зарегистрировали пять случаев взяточничества среди действующих судей, и все пятеро были осуждены. Айн Труу из Таллиннского городского суда, 2003 год, два года лишения свободы за более мягкое решение по делу, которое лежало у него самого. Арди Шувалов, пятнадцать лет проработавший судьёй Харьюского уездного суда, — январь 2008 года, три года и шесть месяцев за обещание выносить нужные решения и оправдательный приговор. Михаил Комчатников из Вируского уездного суда, 2010 год, два года: согласился взять сто тысяч крон, около 6400 евро, чтобы выпустить под залог обвиняемого в убийстве. Его коллега Юри Саккарт, тот же год, два года и восемь месяцев, — взятка плюс слив данных об оперативных мероприятиях по налоговому делу, причём разрешения на эти мероприятия он выдавал сам. Вамбола Олли, руководитель Выруского судебного дома, — четыре года в ноябре 2010-го, из них полгода реально, остальное условно, — за заведомо незаконные решения в пользу знакомых и за покушение на получение взятки, где до денег дело так и не дошло.

Прокуроры тоже. В 2015 году помощника прокурора Северной окружной прокуратуры Марину Калистратову осудили за подделку подписи подозреваемого на согласии, которое требовалось ей, чтобы прекратить уголовное дело, — и на основании этой подделки она вынесла постановление о прекращении. А в июле этого года прокурора Северной окружной прокуратуры Эве Соостар осудили за служебный подлог: она вынула из бумажного тома отказ потерпевшего от согласительного производства, уничтожила его и вложила вместо него согласие, составленное ею самой. Ей дали шесть месяцев условно с годичным испытательным сроком, и приговор ещё не вступил в силу. За последние пятнадцать лет подозреваемыми стали пятеро эстонских прокуроров, обвинение предъявили четверым, осудили двоих.

И к судьям здесь подходят. Министерство юстиции разослало в 2010 году анкету всем 410 эстонским судьям и прокурорам; ответили 187, и из них 4,3 процента сказали, что их пытались склонить к коррупции за предыдущие полтора года — против 0,3 процента в Финляндии и 0,6 в Швеции. О попытках как-то на них повлиять сообщили 29 процентов прокуроров и 21 процент судей. Из восьми человек, к которым подошли именно с коррупционным предложением, в полицию не обратился никто.

Значит, отправная точка здесь не «это невозможно». Это известная категория преступлений: она задокументирована, её расследуют, у неё есть конкретные фамилии. Кто рассказывает вам, что эстонский суд никогда не был грязным, тот вам что-то продаёт.

В какую сторону шли деньги

А теперь перечитайте этот список и посмотрите, в какую сторону он смотрит.

Труу продал смягчение приговора. Шувалов продал нужные решения и оправдание. Комчатников продал освобождение под залог обвиняемому в убийстве. Олли отменял знакомым постановления по делам о проступках. Калистратова подделала подпись, чтобы дело прекратить, Соостар подделала согласие, чтобы протолкнуть сделку. Почти каждый задокументированный случай в эстонской юстиции — это либо человек, который откупается, либо чиновник, который упрощает себе работу. Единственный случай, направленный в другую сторону, — констебль, укрепившая объяснение свидетеля (о ней ниже); и всё дело там было о штрафе в 44 евро. Ни одного случая, когда невиновного пытались бы посадить.

Семь случаев — закономерность, а не закон природы, и весит она ровно столько, сколько весит закономерность из семи случаев. Значение у неё всё же есть, потому что эти два преступления даются по-разному. Чтобы выпустить виновного, достаточно одного решения одного человека. Чтобы изготовить виновного, нужны доказательства, которые переживут второго читателя, — а вся смета дальше состоит в основном из вторых читателей.

Труднее всего с делом

Идти надо снизу, вы и сами начали бы оттуда. Судья не нужен, если можно разложить доказательства как надо.

Вернитесь к истории Соостар: интересна там не подделка, а то, как её нашли. Она заменила один лист в одной папке по рядовому делу, которое посторонний никогда бы не открыл. Погорела она на том, что бумажный том и его цифровая копия говорили разное. В бумаге все потерпевшие соглашались на сделку. В цифровой копии одного согласия не хватало, а на его месте представитель потерпевшего прямым текстом по-эстонски писал, что ни на какую сделку он не согласен. Суд заметил расхождение и вернул дело. Дальше было расследование, обвинение и приговор.

Обратите внимание, что здесь сработало, а что нет. Никакая защита от подделок не сработала. Сработали дублирование и рутина: две копии одного дела в двух местах и судья, который прочитал обе. Умножьте это на целое сфабрикованное дело — и вы уже не подделываете документ, а поддерживаете вторую реальность сразу в полицейской системе, прокурорской, судебной и у адвоката, которому отдают копию тома.

Но боятся-то обычно не прокурора, а рядового полицейского, который впишет в протокол то, чего не говорили. Такое здесь тоже бывает, и случай, задокументированный лучше остальных, до смешного мелкий. В 2012 году начальница констебльского участка в Пярну Эйли Месипуу дописала в объяснение свидетеля фразу поверх уже стоявшей подписи, чтобы не развалилось дело о разговоре по мобильному за рулём со штрафом в 44 евро. Заметила это сама оштрафованная: Катрин Пярн прочитала материалы, увидела, что междустрочие не то и текст налезает, и написала заявление о преступлении, — свидетельницей была её мать. Месипуу призналась, поэтому почерковедческая экспертиза не понадобилась, и Пярнуский уездный суд признал её виновной в служебном подлоге.

А теперь то, из-за чего история перестаёт быть рассказом о работающей системе. Осудили её в приказном производстве — без всякого заседания — и оштрафовали на 780 евро, примерно две недели её зарплаты. А за несколько недель до того, как вина была установлена, её успели перевести на полицейскую пенсию: именно затем, чтобы обвинительный приговор действующему полицейскому не лишил её этого права. Начальник в прессе назвал её солью земли. Так что ответ на вопрос «что бывает полицейскому за подлог» звучит так: его судят — самым быстрым и наименее публичным способом, штрафуют на две недели заработка, а пенсию при этом сохраняют. И добавлю то, чего в этих делах нет, — оно указывает туда же. В Пенитенциарном кодексе есть отдельная статья за устранение и искусственное создание доказательств, но приговоров эстонским полицейским по этой статье я не нашёл. Все эти дела — и Месипуу, и Калистратовой, и Соостар — шли как подделка документа.

Скажу точнее, что именно отдают защитнику, потому что этот механизм работает хуже, чем о нём думают. По Уголовно-процессуальному кодексу прокуратура передаёт защитнику копию дела до суда — но в том виде, в каком собрала: прокурор вправе заранее изъять материалы, которые считает не относящимися к делу, и защитнику, чтобы узнать, что именно изъяли, надо об этом просить. Дыра настоящая. Но вам нужно совсем другое: том, которого никто за пределами вашего круга вообще не увидит.

И ещё одно, что повторяют часто и напрасно: будто незаконно добытые доказательства в Эстонии просто не принимаются. Общего такого правила нет. По обычным доказательствам Госсуд соизмеряет тяжесть нарушения с тяжестью преступления. Автоматическое правило действует только для оперативных материалов: они считаются доказательством, лишь если требования закона соблюдены, и прощать нарушение суд тут не вправе. Если сторона просит проверить законность оперативного мероприятия, отказать суд не может, а когда содержание сводки оспаривается, запись положено прослушать в заседании, и приговор, где этого разбора нет, можно отменить за отсутствием мотивов.

Это не украшение. В апреле 2026 года Таллиннский окружной суд оправдал бывшую советницу министра Керсти Крахт по всем пунктам на 149 страницах и записал, что прокуратура распорядилась материалами прослушки произвольно, вырезав из разговоров куски так, что складывалось впечатление, будто она соглашается на незаконную сделку. Это сказал не журналист и не активист, а суд второй инстанции, письменно, о государственных прокурорах, по делу, из-за которого пятью годами раньше ушло правительство. Прокуратура обжаловала это в Госсуд, так что точку там ещё не поставили.

И заметьте, что именно это дело доказывает. Прокуроры в Эстонии передёргивают. И ловит их на этом суд, который поднимает исходную запись.

Что даёт разоблачение

Вот вопрос, который пришёл мне в голову позже всех и оказался самым острым. Допустим, подлог вскрылся. Что происходит с приговором, который на нём стоял?

В Уголовно-процессуальном кодексе есть глава о возобновлении производства, и два её основания ровно про это: приговор пересматривается, если он опирался на подделанный документ или на искусственно созданное доказательство, а также если чиновник досудебного расследования или прокурор совершил в этом производстве преступление, которое могло повлиять на приговор. Но прочитайте условия. И там, и там подлог или преступление должны быть установлены отдельным вступившим в силу приговором суда. То есть просто заявить, что доказательства сфальсифицированы, и на этом возобновить своё дело нельзя. Возобновить его можно после того, как кого-то за эту фальсификацию осудили.

Порог высокий, и из-за него приговор Соостар — не просто скандал: осуждение ровно по этой статье и есть тот ключ, которого требует глава о возобновлении. Из-за него же обычный ход событий очень медленный. Единственное хорошо задокументированное возобновление в Эстонии Госсуд решал полным составом из восемнадцати судей в апреле 2012 года — дело Хенрика Антсова, чей приговор держался на показаниях свидетеля, которым противоречило более позднее решение суда. Чтобы до него добраться, суд признал часть нормы о возобновлении неконституционной, отменил соответствующую часть приговора и назначил новое наказание. Условно-досрочно Антсов вышел за два с половиной года до этого решения. Ошибку исправили, когда срок был уже отбыт.

И придётся привести довод против самого себя: эстонского дела, где приговор отменили бы из-за доказанной фальсификации со стороны государства, я не нашёл. Все близкие случаи — до вступления приговора в силу, когда суд успевал исключить доказательство. Это и правда лучше, чем исправлять потом. Но это не доказательство, что «потом» работает.

Судья

Допустим, всё это вы прошли и идёте прямо к судье.

Сначала надо узнать, к какому. В обычном деле — не получится: Закон о судах требует, чтобы годовой план распределения работы распределял поступающие дела между судьями по принципу случайности, и менять его в течение года можно только по уважительной причине. План открытый. Два исключения стоит знать, и скептику полагаются оба: в чрезвычайном или военном положении председатель суда вправе переписать этот план приказом, а судебная реформа, принятая в июне 2026 года, создаёт внутри каждого суда президиум, к которому план распределения переходит от общего собрания судей. Сосредоточение раздачи дел в узком органе — ровно тот механизм, которым дела направляли в Польше и Венгрии. Но сегодня, в мирное время, вы покупаете не человека, а лотерейный билет.

Дальше сам человек. Эстонский судья назначается пожизненно, и освободить его от должности можно только приговором суда. Набрать себе судей в одиночку тоже никто не может: общее собрание Госсуда предлагает президенту ровно одну кандидатуру на место, и всё, что президент может сделать, — отказать. Зарплату судьи первой инстанции закон устанавливает на уровне 0,65 от высшей ставки госслужащего: в апреле 2025 года это 5858 евро брутто в месяц, а надбавка председателю считается по числу судей в суде, а не выторговывается.

Прежде чем идти дальше, приведу факт, который для читателя, не доверяющего спецслужбе, значит больше всего остального в этой главе. Каждый кандидат в судьи в Эстонии проходит проверку полиции безопасности до назначения. Если вы считаете, что КаПо фактически решает, кому быть судьёй, эта норма выглядит ответом на всё. На деле она даёт службе право вето на входе, когда никаких дел ещё нет. Она не говорит, какому судье достанется ваш том, её действие кончается в день назначения и она не помешала эстонским судам оправдывать людей, которых та же служба разрабатывала годами, — об этом ниже. Рычаг настоящий, но он на том конце процесса, где приговоров не выносят.

Теперь оцените риск. Чтобы вообще предъявить обвинение действующему судье уездного или окружного суда, генеральный прокурор обращается в общее собрание Госсуда, собрание вносит предложение президенту, и президент даёт согласие. Это защита судьи от произвольного преследования, и она работает: в октябре 2020 года общее собрание отказалось передавать такое ходатайство дальше, потому что обвинение было сформулировано недостаточно ясно и точно, чтобы нести его главе государства. Работает она, разумеется, в обе стороны: тот же барьер означает, что по-настоящему коррумпированного судью первыми фильтруют другие судьи.

Но это барьер для обвинения, а не для наблюдения. Шувалова, того самого судью, получившего три с половиной года, взяла полиция безопасности в оперативной комбинации, санкционированной председателем суда. Он дошёл со своей жалобой на несправедливый процесс до Страсбурга и проиграл.

А теперь цифра, по которой видно, где Эстония сейчас. Последняя судья, которую здесь судили за коррупцию, — Эвели Вавреньюк из Тартуского уездного суда, и всё, что ей вменяли за одиннадцать лет, стоило 1514 евро 99 центов: двенадцать часов бесплатных юридических консультаций от случая к случаю, пять книг по праву для сына-студента и помощь при покупке телефона со скидкой. Её оправдали, оправдание устояло в 2024 году, а с государства в её пользу и в пользу пятерых других оправданных взыскали больше 263 тысяч евро.

Посмотрите на это глазами человека, который считает деньги. В 2003 году взятка покупала приговор. В 2021-м государство завело на судью уголовное дело из-за суммы, которую таллиннская контора выставляет за два дня работы, потратило на него годы и проиграло. Приговоров эстонским судьям за коррупцию после 2010 года я в открытых источниках не нашёл, и надо честно сказать, чего эта фраза стоит: отсутствие сообщений — не доказательство отсутствия дел, а в стране на 1,36 миллиона человек с 249 судейскими должностями именно так выглядела бы и невыявленная коррупция. Довод, который я могу привести, — вероятностный. Когда порог для возбуждения дела против судьи — полторы тысячи евро услуг за десять лет, большой невидимый рынок купленных приговоров маловероятен: рынок такого размера пришлось бы прятать от государства, которое лезет в суммы такого масштаба.

После судьи — следующий суд

Предположим, приговор вы всё-таки купили. Вы купили один документ, и этот документ теперь будут читать посторонние.

Приговор по состязательному делу обжалуется по фактам в окружной суд и по праву — в Госсуд. Инстанции спорят между собой по-настоящему. Бывшего министра юстиции Калле Лаанета уездный суд признал виновным в мошенничестве в феврале 2026-го, а окружной оправдал в мае, обязав государство выплатить ему 36 548 евро 40 центов. Спорят и в обратную сторону, и умолчать об этом было бы жульничеством: в деле Porto Franco уездный суд оправдал предпринимателя Хиллара Тедера, генсека Центристской партии и саму партию, окружной суд приговор отменил и вынес обвинительный приговор, а Госсуд в феврале 2025-го оставил его в силе — партия, недавно сидевшая в правительстве, получила в совокупности наказаний на миллион евро. Оправдание в первой инстанции — не итог. Это этап.

Над всем этим Страсбург, и описать его надо точно, а не торжественно, потому что опора эта слабее, чем принято думать. С момента ратификации Конвенции в Комитет министров Совета Европы по Эстонии поступило 66 дел, 64 закрыты; на конец 2025 года оставались два, оба под обычным надзором, ни одного под усиленным, который применяют к серьёзным и системным проблемам. В 2024 году Европейский суд по правам человека не вынес против Эстонии ни одного постановления.

Самое близкое к нашей теме дело, которое Эстония проиграла, — «Дорожко и Пожарский». Заявители жаловались, что судья не была беспристрастной: её муж возглавлял полицейскую группу, которая расследовала их дело. Страсбург согласился, указав, что были обстоятельства, которые можно проверить и которые объективно оправдывают сомнения в беспристрастности председательствующей. Дальше важное: приговоры отменены не были. Госсуд рассмотрел ходатайство о возобновлении производства по существу и решил, что установленное нарушение не ставит исход под сомнение, заявители получили 1500 евро, и Комитет министров закрыл дело в 2010 году. Вот как обычно выглядит выигрыш в Страсбурге: констатация, небольшая выплата и приговор, который никуда не делся.

Оба заявителя там были русскоязычными, и это стоит сказать прямо тем, кто скорее всего мне не поверит: русскоязычные заявители обыгрывали эстонское государство в Страсбурге неоднократно — Щиглицов, Мисеньов, Кочетков, Миколенко, Андреев, Коробов с делом о Бронзовой ночи, Никитин с условиями содержания в тюрьме. Страсбургский суд — не клуб, куда вас не пускают. Это суд, который не раз решал против этого государства в пользу людей с вашей фамилией, — и это же суд, который обычно не возвращает вам прожитые годы.

Где доводы кончаются

Если бы текст на этом кончился, получилась бы агитка. Так что вот вторая колонка, и она немаленькая.

Большинство эстонских уголовных дел вообще никто не проверяет. В 2025 году уездные суды рассмотрели около 3180 уголовных дел, и 78 процентов из них закончились согласительным производством — сделкой. Полное состязательное производство, где доказательства исследуют в открытом заседании и защита может их оспаривать, прошли семь процентов, 228 дел. Всё, что я описал выше, действует внутри этих семи процентов, а приговор по сделке вообще нельзя обжаловать по фактам. Значит, и утверждать можно только с оговоркой: эстонские суды проверяют доказательства тогда, когда подсудимый их к этому вынуждает, а в четырёх случаях из пяти никто не вынуждает.

Отчего так — вопрос отдельный. Отчасти оттого, что подписать сделку никого не заставишь: подписывают все трое — обвиняемый, его защитник и прокурор. Но подпись ничего не признаёт, об этом ниже, а в остальном сопротивление просто дорого стоит. Медианная сделка заняла в 2025 году 23 дня против 203 дней у полного процесса, а самое долгое законченное в том году дело первой инстанции шло 2652 дня — и это, между прочим, была сделка. На конец 2025-го из 1621 человека в эстонских тюрьмах и арестных домах 388 не были осуждены и сидели под стражей, и за год их стало больше, тогда как осуждённых стало меньше. Комитет Совета Европы против пыток после визита 2023 года назвал недопустимым, что арестованных подолгу держат в камере по 23 часа в сутки. А Госсуд признавал, что человек, которому не хватает государственной юридической помощи из-за ставок, по которым государство платит назначенным адвокатам, может остаться без реальной защиты. Чтобы получить подпись у человека в таком положении, подделывать не надо ничего. Мой собственный мысленный эксперимент здесь сам себе и отвечает: чтобы сломать человека, покупать не пришлось бы вообще ничего. Достаточно, чтобы сопротивляться было дорого.

Мостик отсюда есть, и я по нему пройду — вместе с выломанной доской. То, чего люди боятся на самом деле, — дело, придуманное против конкретного человека по политическим мотивам, — по определению дело спорное, а спорные дела как раз и идут через всю машину целиком. Петерсон, Середенко, Беседин, Крахт, Тедер, Лаанет, Репс, Вавреньюк — все в общем производстве, все публично, все с обжалованием. А доска выломана там, где больнее всего: все первые двадцать эстонских приговоров за шпионаж и госизмену вынесены в согласительном производстве. То есть именно в той категории дел, которой эта аудитория доверяет меньше всего, доказательства государства вообще почти никто не проверял в открытом заседании.

Второе: решения, способные быстрее всего перечеркнуть здесь вашу жизнь, начинаются не в уголовном суде. Вид на жительство — не обвинение. Канцлер юстиции пишет в своём обзоре, что Департамент полиции и погранохраны отказывал в продлении, отказывал в выдаче или начинал аннулировать вид на жительство гражданам России, давно живущим в Эстонии, в том числе когда в самом человеке ничего не изменилось и в Эстонии он ничего не совершил. В январе 2024 года департамент объявил, что не продлит вид на жительство главе Эстонской православной церкви Московского патриархата и тот должен покинуть страну. В январе 2026 года МВД одним решением закрыло въезд 261 российскому участнику войны. Когда бывший дипломат Клайд Кулль оспорил отказ продлить ему допуск к гостайне, Госсуд признал отказ обоснованным, отметив попутно, что полиция безопасности допустила ошибку, опрашивая его в административном производстве, пока он находился под стражей по уголовному делу, — но на исход это, по мнению суда, не повлияло. Всё это проверяется административным судом, и это реальная защита, а не формальность. И всё же первым решает чиновник, по стандарту доказывания, который не равен «вне разумных сомнений», и по делу, часть которого может быть засекречена. И у самой проверки есть устройство, которое стоит знать заранее. Никакого особого «суда по безопасности» нет, идёте вы в обычный административный суд. Особенность в другом: суд обязан отдельно и мотивированно решить, закрывать ли процесс, отстранять ли вас и вашего представителя от исследования доказательств и отказывать ли вам в ознакомлении с делом, причём каждое из этих определений обжалуется само по себе. Госсуд указывал, что для удаления участника из его собственного дела интерес сохранить тайну должен без всяких сомнений перевешивать его право присутствовать, и что суду положено это взвешивать в конкретном деле, а не просто ссылаться на основание. При всём том обжаловать вы будете решение, фактической основы которого не видели, а автоматического правила о недопустимости в административном процессе нет вовсе. Когда Госсуд разбирал собственную практику по закрытым административным заседаниям, ни одного спора о гостайне в выборку не попало. Читать это можно и как «таких споров почти не бывает», и как «их не видно». Я склоняюсь к первому, но скажу прямо: эти две версии по имеющимся данным не различить.

Третье: цифры, которыми меряют чистоту этой страны, — в основном про восприятие, а восприятие не равно происходящему. Эстонцы сообщают о коррупции вокруг себя заметно реже, чем в среднем по Европе. Но там, где спрашивают не про впечатление, а про личный опыт, Эстония обыкновенная: 12 процентов жителей говорят, что лично знают людей, которые берут взятки, при 10 процентах по ЕС. И одна цифра попадает сюда именно потому, что бьёт по моему же доводу. Среди жителей Эстонии, которые за последний год обращались в суд, 10 процентов сказали, что от них ждали подарка, услуги или денег — против 4 процентов по Евросоюзу. Подвыборка маленькая, и само исследование предостерегает от того, чтобы делать по ней выводы о стране. И всё-таки тот, кто приводит мой довод, не вправе приводить одни лестные цифры и умалчивать об этом.

Четвёртое: в собственном хозяйстве у государства порядок не везде. Еврокомиссия третий год подряд пишет Эстонии, что орган, управляющий её судами, не отвечает европейским стандартам, — и в июне 2026 года реформу приняли, ничего в этой части не изменив. Индексация судейских зарплат заморожена с 2024 года, 55 судей судились с государством и в первой инстанции проиграли. Информационная система судов по закону принадлежит министерству, а не судебной власти. В санкциях на оперативные мероприятия суды отказывают почти никогда: в 2025 году они полностью отклонили 13 ходатайств и удовлетворили 459, а ещё 312 разрешений прокуратура выдала своей подписью. Доля отказов ниже трёх процентов со стороны выглядит как штамповка, и по опубликованным данным я не могу вам сказать, ходатайства ли так хороши или проверка так поверхностна.

Наконец, независимость судов считают хорошей 59 процентов жителей — у Еврокомиссии это средний уровень, — а доверие к судебной системе по местным опросам упало за год с 65 процентов до 62. Ни один из этих рядов не разбит по родному языку, так что мнение именно русскоязычных здесь попросту не измерено, а общий процент их мнения не отражает.

О чём меня спрашивают на самом деле

Про взятку в банкротном деле мне не пишет никто. Пишут про госизмену.

Присмотритесь сначала к тому, как эти дела устроены, а потом уже к политике. У первых двадцати эстонских приговоров за шпионаж и госизмену, с 2009 по конец 2019 года, есть общая черта: все до единого вынесены в согласительном производстве — по соглашению, которое подписывают обвиняемый, его защитник и прокурор.

Здесь я ошибался, когда садился писать, и поправка бьёт по моему же доводу, так что пусть стоит на видном месте. Сделка в Эстонии — не признание вины. Уголовно-процессуальный кодекс нигде не ставит признание условием соглашения. Судья обязан установить другое, более узкое: что обвиняемый понял соглашение, согласен с ним и выражает свою настоящую волю. А Госсуд ещё в 2005 году указал, что сделка возможна и тогда, когда на прежних стадиях человек свою вину отрицал, — и оставил в силе приговор ровно в такой ситуации. Спрашивают «признаёте ли вы себя виновным» в другом производстве, сокращённом, а эти двадцать шли не через него.

Значит, «все двадцать пошли на сделку» и «все двадцать признались» — два разных утверждения, и доказано только первое. Признание задокументировано у двоих. Про Хермана Симма прокуроры говорили, что он признал вину и сотрудничал, — потому и не требовали максимума. Деннис Метсавас рассказал свою историю на камеру уже после приговора. Про остальных восемнадцать открытых сведений нет ни в ту, ни в другую сторону: заседания были закрытыми.

И ещё две черты этого производства, обе не в пользу государства. В согласительном производстве эстонский суд не может оправдать: единственный доступный ему приговор — обвинительный, на согласованных условиях. А после того как обвиняемый подтвердил соглашение в заседании, дорога к обжалованию почти закрыта. Что суд может и обязан — отказаться от соглашения и вернуть дело, если он сомневается, что деяние было, что его совершил этот человек или что это вообще преступление. Это судья, читающий том, а не защита, проверяющая доказательства в открытом заседании, — и это самая тонкая гарантия во всём тексте.

Кто они? Половина — граждане Эстонии. Двое — отставные сотрудники полиции безопасности, ещё один был задержан, когда служил в ней. Самый крупный из всех, Херман Симм, эстонец, отвечавший за безопасность в министерстве обороны, получил двенадцать лет и шесть месяцев. Если этот закон — инструмент против русских, тем, кто его применяет, забыли об этом сказать.

Интереснее спорные дела: там механизму пришлось работать. Сергей Середенко, которого российские государственные каналы держат в списке политзаключённых, вину не признал. Заседания шли закрыто, приговор огласили публично, и срок он получил больше того, который просила прокуратура, — суды, пишущие под диктовку, так не делают. Госсуд оставил приговор в силе и тем же решением очертил границы использования разведывательных материалов как доказательств, указав, что по общему правилу обвиняемый и защита должны видеть доказательства против них, а по конфискации решил частично в его пользу. В деле Айво Петерсона, о котором я писал после приговора, уездный суд принял обвинение не целиком: эпизод с «гражданской обороной» он не признал изменой, а часть остального счёл недоказанной. Петерсона суд отпускал под залог в 150 тысяч евро, а окружной суд, поднявший ему срок до шестнадцати лет, тем же решением обязал государство возместить ему 1885 евро расходов. В деле Герли Мутсо, осуждённой за работу на китайскую военную разведку, Госсуд отменил часть приговора по строгому основанию законности: до поправки 2019 года её сотрудничество наказуемым не было.

А теперь версия страха, которую я считаю верной, — в полную силу:

Покупать никого не нужно. Служба решает, что вы опасны, на основании материалов, собранных по закону, который судьи не требует и по которому вы можете никогда об этом не узнать. Прокурору она передаёт вывод, а не источник. Вам вменяют не действие, а связь. Заседание в существенной части идёт закрыто по мотивам гостайны. Адвокат получает сводку. Вы ждёте в предварительном заключении. В конце судья, которого эта же служба проверяла перед назначением, работая на языке, который для вас второй, выносит вам приговор — законно, в мотивированном публичном решении, которое апелляция читает и частично переписывает. Ничего не подделали. Ничего и не требовалось.

Почти всё в этом абзаце собрано из задокументированных эстонских фактов. Ключевым доказательством в таких делах бывает сводка полиции безопасности — документ с выводами, тогда как значительная часть материалов, на которых выводы построены, в дело не попадает: они засекречены. Госсуд прямо написал об этом в деле Середенко. Присяжный адвокат, бывший судья Госсуда, ведущий госпрокурор и бывший глава полиции безопасности провели в 2024 году круглый стол, стенограмму которого напечатала «Юридика», и сказали, что это значит для равенства сторон: защита получает выводы, а не данные и проверить то, чего не видит, не может. Это не кремлёвский тезис, это эстонские юристы спорят друг с другом в печати. Часть скрытых мероприятий по Закону о службах безопасности санкционирует руководитель службы, а не судья, и если основания сохраняются и через год после рассекречивания, тот же руководитель вправе решить, что вас не уведомят никогда, — кроме мероприятий, которые сильнее всего вторгаются в частную жизнь, где на такое молчание нужно согласие судьи административного суда. Канцлер юстиции писала, что у вышестоящих судов при нынешнем законе почти нет возможности оценивать весь этот механизм.

Страсбург по этому самому вопросу против Эстонии уже высказывался. В деле «Леас против Эстонии» 2012 года волостного старейшину Кихну осудили за вымогательство взятки на основании оперативного тома, который защите не дали посмотреть целиком, и Суд признал нарушение права на справедливое судебное разбирательство.

Что я на этот абзац отвечаю? Только вот что, и без нажима. Суд, которому приговор принесли готовым, не выбрасывает часть принесённого ему обвинения, не отпускает под залог, не взыскивает в пользу подсудимого судебные расходы с государства, не даёт срок больше запрошенного и не тратит решение на правило, которое свяжет службу в следующем деле. Это не поведение штампа. Но это и не доказательство того, что доказательства в закрытом заседании были настоящими, — такого доказательства я вам дать не могу, потому что ни вы, ни я их не видели.

Сюда же ещё два пункта. Первый — дыра в моём собственном рассуждении, и дыра немаленькая. Ни один осуждённый в Эстонии за госизмену или шпионаж ни разу не получил в Европейском суде по правам человека ни постановления, ни решения. Гарантия, на которую я всё это время показываю, ни разу не проверялась на той категории дел, где подозрений больше всего, — в том числе потому, что почти все эти подсудимые признали вину, а согласительное производство закрывает дорогу дальше. Самая серьёзная международная критика есть: 110-страничное заключение по делу Петерсона, написанное почётным профессором Дауве Корффом. Читать его стоит, и в том же предложении стоит сказать, откуда оно: заключение заказала женевская НКО, в правлении которой Корфф состоит, и написано оно было до того, как появился сам приговор, который в нём разбирается.

Второй — во что здесь обходится невиновность, и тут я лучше дам слово противоположной стороне. Оливер Няэс — присяжный адвокат, один из участников того самого круглого стола в «Юридике», и в интервью, которое опубликовала сама Эстонская адвокатура, он говорит обе половины этого текста лучше, чем это сделал я. Произвол следствия, говорит он, в уголовном процессе по-прежнему встречается — не в каждом деле, но готовым надо быть в любом; и дальше: к счастью, суды обращают внимание и на умышленные нарушения процессуального права, и на злоупотребления. Это мой собственный тезис, произнесённый человеком, которому по работе полагается в него не верить.

Претензия у него другая. В системе, говорит он, нет никакой культуры извинения: государство может отдать под суд кого угодно, и что бы с человеком дальше ни случилось, оно просто переворачивает страницу и живёт дальше, а человек остаётся собирать свою жизнь по кускам. Возможности возместить такой вред он называет практически нулевыми. И спрашивает, не наказываем ли мы человека уже самим фактом производства. А ещё перечисляет поимённо оправданных за последние годы адвокатов — Тууль, Намм, Сяргава — и вслух сомневается, не оказались ли они под судом из-за того, кем работают. Он же указывает на Валво Семиларски, которого на пресс-конференции прокуратуры назвали взяточником, а потом производство прекратили, так и не отправив дело в суд, — и ему пришлось судиться, чтобы эти слова взяли обратно.

Это не частная обида. Еврокомиссия начала против Эстонии процедуру о нарушении в связи с презумпцией невиновности, и суть претензии — публичные высказывания о виновности человека до приговора или вопреки ему, а также то, какие средства защиты у него в этом случае есть. Крахт оправдали — через пять лет и две инстанции. Вавреньюк оправдали, ценой лет судейской карьеры. Лаанета оправдали в апелляции, после обвинительного приговора. А когда Кюллике Намм, оправданная по делу, которое собирало государство, потребовала возмещения за необоснованное обвинение, уездный суд ей отказал. Оправдание возвращает судебные издержки. Годы оно не возвращает, и механизма на эту разницу здесь толком не построили.

Что я думаю

Купить эстонского судью в принципе можно. Это неподъёмно дорого и, что важнее, бессмысленно.

Дорого из-за того, что закладывает продавец. У судьи здесь пожизненная должность с зарплатой примерно в три средние, и, продавая вам приговор, он ставит на кон её, пенсию, профессию и свободу — против взятки, которую эстонские суды в делах, дошедших до приговора, до сих пор мерили сотнями евро. Бессмысленно из-за того, что вы получаете. Один документ — в системе, которая раздаёт дела жребием, записывает свои заседания, держит дело в двух местах, отдаёт копию защите, не может отказать в проверке оперативной санкции и отправляет результат ещё в два суда, а потом, если вам всё ещё не нравится, во французский город, суд которого не раз решал против этого государства в пользу русскоязычных заявителей. Вы покупали бы не исход. Вы покупали бы отсрочку — ценой всего, что у вас есть.

Это мой ответ, и я на нём стою: история про сшитые здесь на заказ дела — неправда, а пятеро осуждённых судей 2003–2010 годов говорят в пользу этого ответа, а не против, потому что мы знаем их фамилии, знаем их сроки и видим, до какого уровня с тех пор упала такса — до того, за который государство берётся и проигрывает.

Но того, чего люди боятся, этот ответ не закрывает, и на этом разговор честнее всего и заканчивать. Всё сказанное выше — про уголовный суд. Если бы государство захотело сделать жизнь русскоязычного человека в Эстонии невыносимой, ему не понадобились бы ни судья, ни подложный лист. Хватило бы непродлённого вида на жительство, невыданного допуска, министерской подписи под запретом на въезд, тома с засекреченным приложением, сделки, предложенной напуганному человеку, которому больше нечем платить адвокату, и производства, которое идёт четыре года и кончается ничем, уже забрав эти четыре года. Покупать для этого никого не надо. Всё это законно. Кое-что, возможно, даже справедливо.

Так что подозрительность оставьте. Просто наведите её на ту дверь, которая и правда открыта.